Но теннисный корт действительно оставлял желать лучшего, а кроме того, был единственным, и ждать своей очереди, отдыхая, приходилось слишком долго. Поэтому ровно в четыре каждый день, наверное, в основном для того, чтобы пятнадцатилетние члены нашей разнородной группы не очень сожалели о тех часах, которые могли бы провести под крылом маркиза Барбичинти, появлялся Перотти. Его бычья шея краснела и напрягалась от усилия, с которым он удерживал в руках, затянутых в перчатки, огромный серебряный поднос.
Поднос был полон: бутерброды с анчоусами, с копченой лососиной, с икрой, с паштетом из гусиной печени, с ветчиной; маленькие волованы, наполненные курятиной с бешамелью; крошечные пирожные, конечно, из пользовавшегося заслуженной популярностью магазинчика сладостей, который синьора Бетсабеа, знаменитая синьора Бетсабеа (Да Фано), уже несколько десятилетий содержала на улице Мадзини к огромной радости и удовольствию всего города. И это еще не все. Не успевал добрый Перотти установить поднос на плетеный столик, специально поставленный у бокового входа на корт под полосатым красно-белым зонтом, как появлялась одна из его дочерей, Джина или Дирче, обе примерно тех же лет, что и Миколь, обе служившие в «доме». Дирче была горничной, а Джина — кухаркой (два сына, Титто и Бепи, один лет тридцати, а другой восемнадцати, ухаживали за парком и как садовники и как огородники; нам никогда не удавалось увидеть их вблизи, только издалека, они работали, низко склонившись к земле, быстро поворачивались, когда мы проезжали на велосипедах, и бросали на нас ироничные взгляды своих голубых глаз). Одна из дочерей тащила за собой по тропинке, которая вела к большому дому, столик на резиновых колесах, уставленный графинами, кофейниками, стаканами и чашками. А в фарфоровых и латунных кофейниках были чай, кофе, молоко; в украшенных перламутром графинах богемского хрусталя — лимонад, фруктовый сок, скивассер: напиток из равных частей воды и малинового сиропа с ломтиками лимона и виноградинками, который Миколь предпочитала всем остальным и которым особенно гордилась.
Ох уж, этот скивассер! В перерывах между игрой Миколь брала бутерброд, выбирая всегда ветчину, видимо, из соображений подчеркну того религиозного антиконформизма, и одним глотком выпивала стакан своего любимого питья, предлагая и нам выпить «за упокой Австро-Венгерской империи», говорила она, смеясь. Рецепт, рассказала она, был прямо из Австрии, из Офгаштейна, куда они с Альберто вместе ездили в тридцать четвертом на две недели покататься на лыжах. И хотя скивассер, как следовало из названия, был зимним напитком и должен был подаваться горячим, кипящим, в Австрии были и те, кто продолжал пить его летом в охлажденном виде, со льдом и без ломтика лимона. В этом случае его называли Химбеервассер.
Но, добавляла она с комической важностью, поднимая палец, извольте заметить, виноградинки в классический тирольский рецепт придумала добавлять она сама. Это было ее изобретение, и она им очень гордилась, так что нечего смеяться. Виноград представлял собой личный вклад Италии в святое и благородное создание скивассера или, точнее, «в итальянский вариант этого напитка, чтобы не сказать феррарский, чтобы не сказать… и так далее, и так далее…»
Прошло, однако, некоторое время, пока стали появляться другие обитатели дома.
Тут кстати было бы вспомнить любопытный случай, который произошел в самый первый день. Вспомнив о нем на следующей неделе, когда ни профессор Эрманно, ни синьора Ольга еще не выходили к нам, я подумал, что те, кого Адриана Трентини называла старым cote[11], решили держаться подальше от теннисного корта: то ли чтобы своим присутствием не смущать, не создавать неловкости в этих приемах, которые в общем-то были не приемами, а простыми встречами молодежи в саду.
Любопытный случай произошел в самом начале, сразу после того как мы вошли, а Перотти и Джор стояли у входа и смотрели, как мы удаляемся на велосипедах по аллее, ведущей к дому. Проехав по странному, слишком массивному мосту через канал Панфилио, наша кавалькада велосипедистов оказалась в сотне метров от одинокого неоготического здания magna domus, или, если быть совсем точным, от мрачной площадки перед домом, покрытой гравием, полностью погруженной в тень, и тут наше внимание было привлечено двумя фигурами, застывшими прямо посередине площадки: пожилая дама, сидевшая в кресле с целой горой подушек за спиной, и молодая цветущая блондинка, скорее всего горничная, стоявшая перед ней. Как только синьора заметила нас, ее, похоже, охватила паника. Потом она замахала нам руками, показывая, что мы не должны сюда приближаться, выезжать на площадку, где она сидит, поскольку там, за ней, ничего нет, кроме дома. Мы должны были повернуть налево, по дорожке, вдоль которой росли вьющиеся розы, она нам на нее показала, в конце этой дорожки (Миколь и Альберто уже играют, разве нам, отсюда, не слышны удары ракеток по мячу?) и находится теннисный корт, мы не можем заблудиться. Это была синьора Регина Геррера, мать синьоры Ольги. Я ее сразу узнал по особенной, необыкновенно яркой белизне густых волос, уложенных валиком на затылке. Этими волосами я в детстве всегда восхищался в храме, когда мне случалось увидеть ее за решеткой женской части. Она размахивала руками и одновременно делала знаки девушке. Это, как потом оказалось, была Дирче, чтобы та помогла ей подняться. Она устала сидеть на воздухе и хотела вернуться в дом. И горничная тотчас же с готовностью повиновалась.