— Шпиён, а то кто же! — говорит Хендрик, который понимает толк в таких делах. — Турок, лазутчик!
Он хватает в углу за печью свою кривую можжевеловую палку и протягивает ее учителю.
Поммер угрожающе стучит палкой по парте. Выходи, дрянь, на суд людской!
Под партой не слыхать ничего.
Лежачего не бьют, но выволочь его можно.
Поммер зацепляет кривой палкой за носки сапог и тянет их что есть силы — соглядатай наверняка большой ражий мужик. Худые обычно больны чахоткой, их выдает кашель. Разве турок или поляк такие дураки, чтобы послать слабосильного лазутчиком.
Учитель падает на мягкое место. Сапоги вывернуты и поставлены под партой, за ними нет никакого человека, не говоря уж о шпионе.
Хендрик разочарован.
— Сатана! — ругается Поммер. — Чьи это проделки?
Ему стыдно. Он мог бы свалить все на темноту. Сумерки и в самом деле спустились густые, но никогда еще не бывало так сумеречно, чтобы школьный наставник, эта лампа с начищенным до блеска стеклом, проглядел что-то.
Он, который должен все знать и замечать.
Нет, это нельзя так оставить! Он догадывается, где искать виновника. Негнущимися ногами шагает Поммер по лестнице в мансарду.
Но Лео уже прочитал вечернюю молитву, он лежит на старом полушубке, глаза смежены, лицом в сторону бабушкиного сундука.
Поммер смотрит на него и не может решить, спит мальчишка или только прикидывается. И тихонько закрывает за собой дверь в мансарду.
Лежачего не бьют.
VIII
Леэни и Саали вдвоем ходят за стадом. Корова, телка и овцы мирно пасутся между берез, ягнята бодаются.
Саали сидит на меже на старой кофте, плетет венок из собачьей ромашки и поет. Леэни мурлычет, подпевая сестре, собирает цветы для венков и треплет, расправляет их стебли, стараясь во всем угодить сестре, заслужить ее признание. Ведь старшая сестра, особенно после того случая ночью, стала для нее чуть ли не кумиром.
Из-за ярко-зеленого пахучего березняка раздается звук пастушечьего рожка и заливистый лай собаки. Элиас Кообакене опять здесь, за лесом, со стадом Парксеппа! Саали прислушивается к этим веселым звукам и не замечает бедняжку Леэни, которая преданно стоит рядом с нею, держа новый букет для венка. Саали рисует себе картину, как паренек сидит на большом освещенном солнцем гранитном камне, что посреди Парксеппского перелога, и дудит в рожок, а его шершавые, в цыпках ноги облепили кровожадные комары. Но Элиас не замечает их, будто не ощущает и боли, таков уж он есть. Ох, как бы она разогнала березовой веткой комаров с искусанных икр паренька, если б хватило смелости! Саали вдруг становится очень жалко парня, она глубоко вздыхает и берет у сестры цветы.
Она охотно пошла бы в гости к Элиасу, вот и причина есть — сегодня вечером будут жечь на Пиррумяэ яанов огонь[4], - но что делать с Леэни? Эта преданная ей душа всюду следует по пятам как тень. Что бы такое сделать, чтоб она не пошла за ней следом!
Венок готов. Саали надевает его сестре на голову. Леэни от благодарности и гордости теряет дар речи, только моргает глазами.
Саали прислушивается — слышны ли звуки из-за березняка. Ни рожка, ни лая собаки. Неужели он ушел со стадом на другой конец поля, к лесу?
— Давай споем теперь в два голоса, — говорит она Леэни. — Каждый своим голосом… — И запевает своим густым альтом.
Леэни поет высоким голосом, и глаза ее сверкают. Жужжит будто слепень, думает Саали и говорит:
— Не тяни вместе со мной, держись своего… Ты же слышишь!
— Слышу, но я еще не умею, — покорно отвечает Леэни.
Из-за березняка явственно доносятся переливы рожка — значит, Элиас еще здесь! Сердце Саали готово выпрыгнуть от радости из груди.
— Поучи здесь одна!.. — возбужденно произносит она. — Выучи все как следует… Я сейчас вернусь, тогда споем вместе, на два голоса.
И вот она уже уходит, оборачивается и кричит из березняка:
— Пой хорошенько, в полный голос. Только не пускай стадо в зеленя!
Леэни послушно стоит на меже у зеленей с гибким, очищенным от листьев прутком в руке. Скотина все так же медлительно жует траву, Паука сидит в нескольких шагах, сложив лапы, на морде у нее хитрое выражение.
— поет Леэни что есть мочи и задорно хлещет прутом в воздухе, так что овцы испуганно шарахаются в кучу, будто собака вцепилась им в ногу.