* * *
17 октября 1913
Что-то мне нравится в Кусковой.
Что?
Не знаю сам.
Она любит молодежь. А кто любит, «уже прав во всем».
Ее путь не мой путь (даже повесил бы, если б встретился). Но да будет она благословенна в своем пути.
(вечером за занятиями)
* * *
19.Х.1913
Хорошо это в России устроено.
— Ра-ды ста-рать-ся, ва-ше вы-со-ко-ро-дие!!
Мережковский:
— Россия уже труп. Не Ющинский — мертв, а вся Россия мертва, и что она мертва — это почувствовалось с Цусимы...
Октавой:
— Квартальный. Убери.
Философов:
— Теперь мы опозорились перед Европой. Европа не может нас уважать, потому что...
Октавой:
— Выведи.
Пророчица — иоаннитка Фигнер:
— Западные социальные идеи уже...
Городовому басом:
— Отодвинь.
(на Рел.-фил. собр.)
* * *
19.Х.1913
Рел.-фил. собр. как-то потеряли кристалл в себе, — то твердое и нерастворимое, к чему приставало все. Теперь они сами пристают ко всему...
И мертвец наш поплыл снова За могилой и крестом.
Больше всего пристают к Богучарскому и марают его. Потому что он чистый, а они не чистые.
Куда девался Каблуков? Нет его. И секретарь другой.
Бедный. Он все печатался на пригласительных повестках:
«В случае ненахождения адресата прошу вернуть по адресу: Сергею Платоновичу Каблукову, Спб., Эртелев пер., д. 11».
И, так. обр., весь интеллигентный Петербург знал, где живет Сергей Платонович Каблуков.
Как все переменилось.
Не твердо все под нашим Зодиаком.
Лев — Козерогом стал, а Дева стала Раком.
Что-то я чувствовал такое, во взглядах, во всем — будто сердятся. Адвокаты громили меня: один, все махая в мою сторону, почти указывая на меня, кричал: «Эти злодеи и городовые» (несколько раз). «Почему-то они нам не отвечают». Но почему же я тебе должен отвечать. У меня была золотая цепочка в руках, и мне было так уютно между дочерью и ее подругой
* * *
19. Х.1913
Когда по темным улицам (довольно далеко) я ехал назад*, то мелькали в электричестве улиц наши церковки...
— Наши милые церковки с золотыми крестами на них.
Далеко было ехать, и от скуки я закрывал глаза.
И тогда в тьме закрытых глаз вырисовывалась их чудовищная синагога с этой «шапкой на колонне», — архитектурным утверждением обрезания.
— Вот в чем дело и о чем спор.
* * *
20. Х.1913
...да, да, да! «Не позвали к обеду», «не позвали к завтраку», не позвали «так поговорить» — лежит в слове всей нашей оппозиции. И «русский гражданин» начинается с лакея, а «русская общественность» есть взбунтовавшаяся кухня.
Около князя Крапоткина какой «гражданин» — «раб» Шибанов. Да, настоящий русский гражданин начинается с «верноподданничества».
Раб трудолюбивый и заботливый об имении Господина своего — вот «русский гражданин».
* * *
20 октября 1913
Что же эти повестушки Тургенева: «Они сели около камина, и я стал им рассказывать...»
Около оскорбленного и униженного высокого старика («Униженные и оскорбленные») и Наташи и «я» (рассказчик — автор). Между тем Тургенев назвал «вонючим больничным» произведением роман Д-го.
Какое высокомерие и какое непонимание.
«Униженные и оскорбленные» — из удивительнейших произведений Достоевского.
И я всегда был безумно влюблен в этот его тон.
* * *
20.Х.1913
Где губы, там и лицо.
А сзади и целая голова, если даже невидима. «Днесь спасения нашего главизна»...
(за «Пропавшая невеста» Шерл. Холмса)
* Из «Религ.-фил. собр.», где вотировалось дело Бейлиса.
Но об этом раньше Розанова догадался, кажется, Египет.
* * *
20 октября 1913
Что прекрасно в наивном, то будет отвратительно в опытном, — вот чего не разглядел «Д » [96], — подражая своей матери[97].
И она вошла в историю и будет иметь биографию, но его биограф заскучает матерьялом, — и он если войдет в историю, то — недоумением или кляксой.
Радикализм прекрасен в наивном. Но чуть «поумнее» — он начинает переходить в Азефа.
I
Ведь радикализм — отрочество, юность. Вечный радикал слова — это Писарев. В «деле» — это все герои «Подпольной России» (Степняка) и «последние могикане» — Мельшин, Анненский, Богучарский.
Мне приходилось близко знать Каблица («ходил в народ»): лучшего человека я не знал, и, в сущности, это был идеал человека. Когда-нибудь новый Шиллер создаст русского Маркиза Позу из Дебогория или Каблица.
Есть точки и линии, которыми они стояли неизмеримо выше «людей 40-х годов». Удивительное в них было: реализм, трудолюбие, простота, естественность, грубоватость манер и тона, прикрывающие неизъяснимое благородство и любовь (нежность) к человеку.