Щельная история и щельные люди. Вы иногда больно кусаетесь. Но из щели. И никогда щельных размеров не перерастете.
* * *
27 декабря 1913
Так сокрушается Кондурушкин о «неравноправии с собою» бедного Гессена, у которого просится напечатать хоть «что-нибудь из своего» в газете.
И негодуют гражданским чувством русские Муций и Сцевола, Философов и Мережковский, что правительство «затыкает глотку» бедным евреям черты оседлости...
Гессен, не вынимая другой руки из кармана, берет «ихнее», — и выдает ордер на кассу своей газеты, уплачивая Кондурушкину по 7 коп. со строки и Мережковскому с Философовым по 15 коп. со строки.
И несет домой Кондурушкин свои 7 коп.
Мережковский с Философовым садятся в автомобиль и увозят домой свои «по 15 копеек».
На другой день в «Речи» выходит «ихняя дрянь». Но ничего особенного от этого не происходит, и «проклятое отечество» все стоит по— прежнему.
Несносное отечество, которое ничем не разбудить.
(vox clamantis in deserto) [108]
* * *
XII.1913
...словом, рабби Акиба был «Розанов I века по P. X.», такой же неуч, такой же гений, такой же мудрец и поэт, а « Розанов» есть «Акиба XX века», тоже «пастух и неуч», который все знает. И позволяет сейчас разболтать тайну Акибы, ибо кажется, вот «кончается все» и «ничего не надо».
(в партере театра бывшего «Коммисаржевской»)
* * *
30 декабря 1913
Мудрость одиночества...
Мудрость пустыни (вокруг себя).
Вот монастырь...
Если так — «осанна». П. ч. это ничему чужому не мешает, ничего не ограничивает, а только выявляет свое «я». И не враждует с семьей и браком, да и вообще не есть принцип, а факт.
«Я один, и мне хорошо». Кто смеет возразить? Да и не таков ли я? Мне тоже враждебен шум и люди.
(сидим с Таней возле заболевшей мамы) (острое, поиспугав— шее нас заболевание)
* * *
30 декабря 1913
Лермонтов только нескольких месяцев не дожил до величины Байрона и Гете...
Не года, а нескольких месяцев.
И мы в темах лирики (и эпоса), которые у Пушкина были благородно-личны, тогда как у Лерм. они были универсально величественны и были как-то схематичны, алгебраичны, не относясь к «я», к «XIX веку», к «русским», — но к «человеку» всех времен и народов:
И долго на свете томилась она Желанием чудным полна...
Мы получили бы, Россия получила бы такое величие благородных форм духа, около которых Гоголю со своим «Чичиковым» оставалось бы только спрятаться в крысиную нору, где было его надлежащее место. Бок о бок с Лерм. Гоголь не смел бы творить, не сумел бы творить; наконец, «не удалось бы» и ничего не вышло. Люди 60-х годов «не пикнули» бы. Их Добролюбовых и Чернышевских после Лермонтова выволокли бы за волосы и выбросили за забор, как очевидную гадость и бессмыслицу. Неужели смел бы писать после Лермонтова Шелгунов? Таким образом, вот в ком лежал «заговор» против всего «потом» у нас (нигилизм).
Но значит...
Это не случай, а Рок. Ибо слишком большие вещи, суть Рок...
И все-таки проклятый выстрел Мартынова. Пусть «Рок»: но орудием его был злодей.
* * *
— Не уступлю. Не уступлю. Не уступлю. Не уступлю.
(от Митюрникова: «Никакие Ваши книги не идут. Продажа совсем остановилась») (очевидно, в связи с «делом Бейлиса»)
Что смущаешься, Розанов? Будь красивее. Литература — красота: и если ты будешь красивее, ты победишь.
Приляг к земле, как зверь, и ползи, и ластись. Красивую строчку пусти. И кроткие очи. Все употреби в дело. И — победи.
Ты не должен не победить. Ты не вправе не победить. За тобой кабак. Если ты не победишь, кабак разольется и затопит все.
Хитрости. Хитрости. Всего, что́ угодно. «Последнюю честь» брось на жертвенник. Пусть сгорит все. Но чтобы кабака не было.
Ведь, «если победишь ты», всех этих «уханцев» литературы не будет, и ставка действительно огромная, и «они» не без причины уперлись. В толстых журналах — ни одного о тебе упоминания, а «библиография» в них наиболее памятна, и по ней берут книги. Естественно. «Розанова нет», «не рождался». Вся причина тебе быть красивее и все-таки вырвать Победу.
Вырву ли?
Не знаю.
Вырву. Через много лет, но вырву.
И похороните не вы меня, а я вас.
Чувствую. Чувствую.
«Не читают», и все-таки я чувствую Победу.
Она в мозгу моем. Она в костях моих. Она в дыхании моем: я дышу сильнее, чем вы, и передышу вас.
Не задохнусь. Не воображайте.
Со мной Бог. А с вами нет ничего («нигилизм»).