Она заговорила снова, на голландском, и к концу ее речи улыбки Бурсмы как не бывало. Зато между ними был уговор. Голландец протянул Маусу свою внушительную лапу. Маус протянул свою, и голландец с такой силой ее сжал, что она хрустнула, словно попав в железные клещи.
Наконец отпустив его руку, голландец сгреб деньги со стола и засунул их себе в карман. Вытащив из ящика морскую карту, он ткнул в нее пальцем и что-то протараторил на голландском. Затем извлек тонкую книжицу, пролистал ее, пробежал пальцем сверху вниз по строчкам каких-то цифр и снова что-то сказал. Река кивала и отвечала ему.
— Что он говорит? — поинтересовался Маус.
— Мы говорим про приливы. Обговариваем точное время. Не мешай, — сказала она. Бурсма протянул ей бумагу и карандаш. Она что-то записала, выслушала его в очередной раз, и снова что-то записала. Затем сложила бумагу и положила в нагрудный карман платья.
Похоже, они договорились. Словно в те дни, когда он сидел в Бруклине в комнате Лански, Маус понял, что разговор окончен.
— Что ты сказала ему в самом конце, когда забрала из каждой пачки по купюре? — поинтересовался он у Реки.
Она подняла глаза и машинально поправила волосы, чтобы спрятать шрам.
— В нашей семье есть поговорка, сказала я ему, никогда не плати человеку денег столько, чтобы он вам улыбался. — С этими словами она протянула Маусу изъятые у Бурсмы купюры. — На, бери назад свои деньги.
Похоже, эта барышня мастерица проворачивать сделки. Маусу это понравилось. Зато ему не понравилось то, как она произнесла фразу «бери назад свои деньги», как будто видела в них нечто грязное. И все-таки, чем ближе он узнавал эту девушку, тем больше она ему нравилась.
Бурсма попытался протиснуться мимо них к двери, но Маус положил ему на плечо руку. Голландец весь пропах рыбой и, стоя рядом с ним, казался сущим гигантом.
— Ты сделаешь так, как обещал? — спросил его Маус. Бурсма по-прежнему отказывался посмотреть ему в глаза, и это настораживало. — Смотри на меня, когда разговариваешь со мной, — сказал ему Маус и приставил палец ко второй пуговице зеленой рыбацкой куртки. Однако нажимать не стал, а лишь легонько прикоснулся. — Ты, главное, смотри, не потеряйся и не забудь про обещанное.
Река перевела голландцу его слова.
— Maak je geen zorgen, ik zal er zijn,[9] — ответил Бурсма.
— Он говорит, что будет в условленном месте, — перевела Река.
— Спроси, есть ли у него дети.
И вновь Река была вынуждена выступить в качестве посредника в их беседе. Голландец посмотрел на приставленный к нему палец и кивнул.
Маус убрал с пуговицы палец.
— Предупреждаю. Если ты вдруг пропадешь или забудешь о своем обещании, я приду к тебе и запихаю в глотку твоим детям всю твою рыбу. Не тебе самому, а им. Ты меня понял?
Судя по выражению лица Бурсмы, нет.
— Переведи, — приказал Реке Маус.
Та нехотя выполнила его распоряжение. Маус посмотрел на голландца.
— Я не британский летчик, как ты понимаешь.
Бурсма кивнул.
— Ты делаешь то, что я тебе скажу.
Река заговорила снова, но Маус решил, что голландец все понял без всякого перевода, потому что теперь смотрел ему прямо в глаза. Был ли он напуган или просто понял, этого Маус сказать не мог.
Они шагнули на палубу, а с нее на причал. Здесь Река остановилась и повернулась к нему лицом.
— Что вы за человек, мистер Вайс? — спросила она.
— Я, кажется, просил называть меня Маус, — уклонился он от ответа.
К станции они вернулись той же дорогой. И поскольку, если верить написанному мелом расписанию, до поезда оставался еще целый час, Река зашла в небольшое кафе рядом с перроном, где выбрала столик в дальнем углу. На редкость удачное место. Рядом никто не сидел, и им хорошо была видна входная дверь.
Вытирая грязные руки о еще более грязный фартук, к их столику подошел официант и, выслушав Реку, произнес:
— Twee koffie. Jahoor, mevrouw, het komt er gelijk aan.
Сказал и тотчас удалился. Маус вытащил «честерфильд» и закурил. С видимым наслаждением сделав глубокую затяжку, он выпустил дым через ноздри.
Река втянула носом воздух, и лицо ее приняло сердитое выражение. Маусу казалось, что глаза ее, как в свое время глаза Лански, буравят его насквозь.
— Живо погаси сигарету, идиот! — процедила она сквозь зубы. — Или ты хочешь, чтобы он догадался, кто ты такой?
Маус ее не понял.
— Табак. Это настоящий табак. Здесь его не курит никто, кроме немцев. Живо потуши сигарету.