— Ты чем-то недоволен, Валя? — обеспокоенно спросила мать.
— Ничего, мама. Ну поезжай, если надо. А я дома посижу. Почитаю чего-нибудь...
«С ней поехать?» — мелькнуло у Вальки. Но он тотчас же отказался от этой мысли. Уезжать можно было лишь в том случае, если бы он наверняка знал, что никто: ни Фома, ни Петька, ни Магда — не наведаются к нему. Нет, надо сидеть дома. Сидеть и ждать.
Увозя мать, Герман Тарасович исподлобья поглядел на Вальку. «Врешь ты все, щенок!» — перевел Валька его взгляд. А может, Герман Тарасович подумал и еще хуже...
«Все равно ничего не скажу! — взглядом ответил ему Валька. — Под пыткой буду молчать!»
Машина скрылась из виду, смолк шум мотора, и установилась тишина. И среди этой тишины остался один Валька, только он один, с его ожиданием, сомнениями и страхами.
Целый день тишины, ожиданий, сомнений. Целый день да еще целый вечер...[3]
Новые превращения кинжалов
Но и день и такой же томительный вечер наконец прошли.
Валька приготовил постель, выключил свет и подошел к окну, за которым видны были одни звезды.
Ночь была теплая, душная.
Валька решал, закрывать ему окно или оставить распахнутым.
«Чего мне бояться? — думал он. — Меня-то они не тронут: им Дементий Александрович...»
Совсем рядом послышался шорох, и мысль у Вальки оборвалась.
— Кто там? — сдавленным голосом спросил Валька.
— Это я, тише, — раздалось за окном. — Ты один?
— Петька! — вскрикнул Валька. — Наконец-то!..
Петька Птица вскочил на подоконник.
— Тиш-ше! — прошипел он. — Всех перебудишь!..
— Да кого же — всех? — Валька засмеялся от радости. — Дома одна мама. Дементий Александрович в Москве. Ты нашелся, Петька! Где ты был? Ах, Петька, Петька!..
— Дурень! — Петька ладонью зажал Вальке рот. — Тут весь вечер этот садовник шастает. Два раза прошел мимо меня, чуть сапогом не задел! Подстерегал кого-то. Может, меня...
— Да нет, Петька, он Магду подстерегал.
— Зачем ему Магда? Я ему нужен. Он и теперь где-нибудь затаился. Тсс!.. Говори только шепотом.
— Хорошо, хорошо. Влезай скорее. Не бойся, мать спит: уже двенадцатый час. Где ты пропадал? Знаешь ли, что случилось?
Петька влез в комнату, прислушался, глядя во двор, и повернулся к Вальке.
— Все я знаю, — вздохнув, прошептал он. — Можешь не говорить... А ты откуда это узнал? Уже все знают?
— Я хотел у твоего деда о тебе спросить. Подошел к башне, а он... Но знают ли об этом, я не знаю. Ты тоже там был?
— Был, был. Тебя-то зачем туда понесло?
— Да я же говорю: о тебе беспокоился. Кто же это его, а, Петька?..
— Кто, кто... — Петька вдруг всхлипнул. — Я...
— Ты-ы? — с ужасом выдохнул Валька. Он отшатнулся от дружка. — Ты... убил?..
Петька провел по лицу ладонью, смахивая слезы.
— Что ты мелешь? Я убил... Ты подумал, что говоришь? Не убивал я, а только... — Петька снова всхлипнул. — Я виноват, что его убили.
— Виноват? — Валька вспомнил, что Магда говорила о том же самом. — Как? Почему?
— Виноваты кинжалы, — непонятно пояснил Петька. — А я... Только ты погоди. — Он еще раз вытер ладонью слезы. — Все узнаешь, потерпи. Я со вчерашнего вечера не ел. Не принесешь чего-нибудь?..
— Сейчас. Одну минутку. Ты садись пока на стул, устал, наверное.
— Да я грязный, как... Целый день валялся...
— Ничего, не стесняйся, Петька. Я так рад, что ты нашелся! Вон умойся, если хочешь, пока. Свет зажечь?
— Да ты что? Очумел от радости? Чтоб нас увидели?
— Верно, — смутился Валька. — Ну сиди, я сейчас...
Проскользнув в кухню, он вынул из холодильника вареное мясо, бутылку молока, взял с полки буханку хлеба, нож. Подумав, прихватил круг копченой колбасы. Пусть Петька наедается досыта!
— О-о! — обрадовался Петька, потянув носом. — Холодная телятина? А мать не заругает?..
— Ешь, ешь. Я скажу, что сам слопал.
Петька без лишних слов набросился на еду. Умял мясо, выпил молоко. Колбасу подержал в руках и отложил в сторону.
— Хватит. А то еще заворот кишок получится. — Петька икнул. — Вот такие, брат, дела... Придвигайся поближе, поговорим. У тебя новости какие есть?
Наклонясь к Петьке, Валька зашептал:
— Есть, Петька. У меня-то новости хорошие. Ты представляешь, я книгу с планом крепости разыскал. Задание твое выполнил!
— Это я знаю. Мне Фома сказал.
— Ты у него был?
— Забегал. План — это хорошо. Молодец! — Петька подавил в груди тяжелый вздох. — Но сейчас нам не до этого, Валька. Тут такое дело... Ты мне денег не дашь?
— Денег? Сколько?
— Сколько, сколько... — Петька помедлил. — Рублей сто. Не можешь?
— Ой, сто не могу, Петька, извини. Сто рублей... нет, не могу, Петька. Рублей семь у меня есть... А сто...
[3] В дневнике В. В. Мельникова достаточно убедительно описаны и день и вечер. Мы приводим описание, не меняя ни одного слова: «День состоял из нескольких частей и длился не короче года. Таким же был и вечер. Сначала наступил первый вечер, еще светлый, потом начался второй, за ним потянулся еще один вечер, темный, и он уже перешел с трудом в ночь. Я считал минуты. Они тянулись невыносимо медленно. И вот я стал укладываться спать, зная, что заснуть не удастся. Как я мог спокойно спать, если в голову все время лезли мысли о Петьке, об его деде, убитом неизвестными (?) лицами, о Магде, о Валентине Марчуке — о всех, о всех!»