Милиционер чуть приподнял руку.
— Особых причин для вашего волнения нет, — сказал он. — Мое посещение нельзя расценивать как намек на плохое поведение вашего сына. Я пришел лишь с целью выяснить, подтвердите ли вы сделанное нам заявление.
— Какое заявление? Кто его сделал? — спросил Валька.
— Этого сообщить я не могу: служебная тайна.
— Ну что же, — растерянно сказал Валька, — человек, которого вы разыскиваете, был у меня. Но где он сейчас, я не знаю, это правда.
— Встречался ли ты с ним после его посещения? — спросил милиционер.
— Встречался.
— Намечаются ли встречи в будущем?
— Намечаются. Мама, не смотри так на меня. Петька Птица никакой не грабитель и не хулиган. И это скоро выяснится.
— Что именно выяснится? — продолжал милиционер.
— Мой товарищ в понедельник придет в школу — вот что я могу вам сказать. Больше я ничего не знаю. Вернее, не скажу.
— Хорошая новость, — оживился милиционер. — Для меня этого вполне достаточно. — Он поднялся из-за стола. — Будем надеяться, что твой товарищ не подведет. Он, конечно, пионер?
— Пионер!
— Пионер не подведет, — уверенно заключил милиционер. — Извините, Софья Павловна, за беспокойство. Что делать — служба...
Он козырнул и на прощание подмигнул Вальке:
— Не унывай, браток.
Совсем хороший, добрый оказался милиционер!
Он ушел, подарив Вальке надежду, что с Петькой Птицей ничего плохого не случится и все устроится, как это и бывает почти всегда в нашей жизни. Страх и тревога уступили место спокойствию и доброте[7]. Мать тоже успокоилась. Вернее, она перестала взмахивать руками и восклицать, но продолжала осыпать сына упреками.
В конце концов она заключила:
— Из дому ни на шаг!
— Домашний арест? — усмехнулся Валька.
— Арест.
Это слово прозвучало непреклонно, без малейшего признака сомнения.
Спорить? Валька понял: бессмысленно.
— Ну что ж, мама...
— Лишаю тебя! — тем же тоном добавила мать.
Это могло означать одно: лишение свободы.
«Петьке это не объяснишь, — грустно подумал Валька. — Он как-то по-другому глядит на жизнь».
На первый взгляд, положение, в котором он очутился, было безвыходным. Но Валька прочитал много книг и уже знал, что безвыходных положений не бывает. В природе не существует[8]. А кроме того, имеется еще одно подходящее изречение: утро вечера мудренее. Это народное изречение, а народ понарошке не придумает[9]. И значит, надо подождать до утра.
Сообщив матери о звонке Дементия Александровича, Валька ушел в свою комнату, сел за стол и задумался.
Отец, на портрет которого Валька изредка поглядывал, молчал. Да и что он мог сказать? На Валькином месте он тоже вряд ли что-нибудь мог придумать.
«Жди, Валя, — вот что он ответил бы. — Утро вечера мудренее. Жди».
«Трудно, папа, — думал Валька. — Труднее, может, никогда и не было».
«Ты жалуешься?»
«Нет, нет! Я, кажется, придумал, чем заняться: буду писать письмо!»
Хорошая мысль пришла ему в голову. Он вынул из ящика тетрадку. Она была исписана почти до конца. Взяв ручку, он поставил число. Правдивое сочинение, задуманное как письмо, превращалось в дневник. Валька написал с красной строки: «Продолжение дневника».
«Так. На чем же я остановился?..»
Через несколько минут Валька забыл о неприятностях сегодняшнего дня. Работа, как говорится, закипела. Слова полились без всяких затруднений, словно их кто-то подсказывал. Валька не глядел в потолок, не морщил лоб, не чесал в затылке, как это часто случалось в классе на уроке. Он не гадал, какой знак нужно поставить — точку, запятую или двоеточие, не боялся ошибок. Глиняный, деревянный, оловянный — эти и другие похожие коварные слова не настораживали его и не вызывали подозрения. Валька их свободно сокращал. Например, он писал: «Деревян. мост был шатким, скрипучим». «Стеклян. веранду заливало солнце». Этот прием, надо признаться, был очень удобным. Зачем писать лишние буквы, если и так все ясно?
В самый разгар работы вошла мать.
— Валечка, ты что пишешь?
Валька закрыл тетрадку.
— Письмо.
— Такое длинное?
— Так получается.
— Кому же ты пишешь? Старым друзьям?
Валька кивнул.
— Ну что ж, забывать старых друзей нельзя. — Мать помолчала. — Только я открою тебе один секрет: вряд ли ты с ними встретишься. Такова жизнь. Я испытала это на себе.
[7] В дневнике написано: «Страх и тревога уступили место спокойствию и доброте. Доброе отношение, проявленное работником милиции, сделали и меня добрее». Далее следует заключение: доброта рождает доброту. О доброте молодой Мельников рассуждает, мягко говоря, наивно. Должно быть, перечитывая впоследствии дневник, автор решительно перечеркнул в нем три следующие страницы. Мы их, разумеется, тоже опускаем.