Монголы очень любят, почитают и гордятся своим национальным напитком. Однако точно неведомо, когда и где зародился этот воистину волшебный напиток. По свидетельству античного историка Геродота, кочевники Причерноморья пили кобылье молоко, приготовленное особым способом. Любопытное описание воздействия кумыса оставил в своих мемуарах французский путешественник Гильом Рубрук, побывавший в XIII в. в краю монголов: «Проводник дал нам немного „космоса“. Испив его, я сильно вспотел от страха и новизны. Но все же он показался мне очень вкусным. Напиток этот щиплет язык, как терпкое вино, оставляет вкус миндального молока, и внутри вас разливается очень приятное ощущение. Слабые головы от него пьянеют». К этому можно добавить, что кумыс кроме приятного ощущения и поднятия тонуса обладает к тому же лечебными свойствами. А готовят его монголы как из кобыльего молока (в степных районах), так и из верблюжьего молока (в Гоби). Рецептов приготовления кумыса много, в каждом кочевье знают и хранят свой способ, уверовав, что их кумыс самый лучший в аймаке.
Машина вернулась только к концу дня. Подкатив почти вплотную, ГАЗ-66 остановился, и из него выскочил водитель, страшно возбужденный. Он был один, наших товарищей с ним не было. Мы сразу погрустнели, заподозрив что-то недоброе. Но, глядя на веселое круглое лицо Дашвандана, на его маленькую подвижную фигурку в длинном халате, я успокоился.
— Как там дела у Буяна? — поинтересовался я.
— Во! — быстро отреагировал Дашвандан, подняв кверху большой палец.
— Что же они не приехали с тобой?
— Э-э! Буян просил передать: он нашел то, что искал! — выдохнул разом Дашвандан.
— Неужели Буян нашел голубой халцедон!? — воскликнули мы, разом вскочив со своих мест и наступая на Дашвандана.
— Нашел, еще как нашел! Чтоб я лопнул, если не так! — ликовал Дашвандан. — По-нашему это цэнхэр мана (голубой халцедон). Буян называл его еще по-другому, по-латыни, но я мертвым языкам не обучен.
— Наверное, сапфирин?
— Во-во! Сапфирин! Да вот он и сам, — спохватился Дашвандан, доставая из-за пояса конусовидную миндалину голубого халцедона. — А что касается Буяна, то он остался там, на голубых камнях, — закончил Дашвандан и выжидающе посмотрел на нас.
— Дза! Явна! (Едем!) — вырвалось у нас, и, захватив флягу с кумысом, мы ринулись к машине.
Солнце уже клонилось к горизонту, и оранжевокрасные языки небесного пожара лизали агатовые сопки. Мы ехали навстречу горящему солнцу, туда, где за дальними холмами укрывались голубые россыпи сапфирина.
Сапфирин — камень радости
Но покинем на время просторы Гоби и начнем распутывать клубок событий, связанных с историей открытия монгольского сапфирина.
В середине 70-х годов в Монголии бурными темпами шло строительство в Улан-Баторе, Дархане и других городах республики. Строились жилые дома, общественные здания, создавались различные монументальные сооружения, разбивались сады и парки. И, естественно, возникла острая потребность в облицовочном и декоративном материале — природном камне для облицовки зданий и оформления внутренних интерьеров. Идея была не нова: ведь каменные одежды даруют городам неповторимый облик и долговечность и, подобно книгам, рассказывают о времени и людях, создавших их.
И вот потребовались не только граниты и мрамор, но и декоративные цветные камни. В один из дней дарга партии «Цветные камни» Мунхтогтох получил от министерства ответственное задание: добыть в течение сезона всю цветовую гамму поделочных камней — халцедон-агат, окаменелое дерево, яшму, мрамор, лиственит и другие. Весь этот пестрый декоративный материал был необходим для отделки интерьеров строившегося в Улан-Баторе первого в стране Дворца бракосочетания. Художники-монументалисты, работавшие над эскизами мозаичных панно из цветных камней, сотрудничали с нами, подбирая необходимый для панно материал. Они дали «добро» на агаты, лиственит, родонит и другие самоцветы. Однако наряду с этими известными и уже апробированными в отделочных работах камнями запросили ярко-голубой камень, желательно с просвечиваемостью и не очень мелкий. «Понимаете, — говорил один из монгольских художников, — камень должен быть по цвету, как хадак.[5] Мы, монголы, любим голубой цвет — цвет нашего неба, который символизирует верность и постоянство. Неужели в стране голубого неба, как издавна называли Монголию, не родилось голубого камня? Вот вы, геологи, и найдите голубой камень, ну а мы в свою очередь воплотим его в каменных картинах — панно. Договорились?».
Это настоятельное пожелание нас озадачило. В самом деле, где найти такой голубой камень? Правда, монголы по праву гордились своей бирюзой с медномолибденового месторождения «Эрденэтийн-Обо» («Гора сокровищ»), но это был драгоценный и очень редкий самоцвет, использующийся в ювелирных украшениях в сочетании с золотом и серебром. Нам же нужен был камень поделочный.
5
Хадак — широкая голубая лента из тонкого шелка, которую подносят в знак глубокого уважения и дружбы, держа на вытянутых руках