Он смотрел на нее так, словно утратил дар речи. Она хмуро встретила его взгляд, склоняясь над тарелкой; оранжевый отблеск пламени свечи мерцал на ее гладкой щеке. Снаружи ветер под ивами выдувал длинную ноту на тромбоне.
— Я слишком много наговорила? — спросила Полли. — Если так, я бы хотела, чтобы вы отвезли меня домой, Алан. Я ненавижу чувствовать себя смущенной почти так же, как ненавижу что-то скрывать.
Он протянул руку через столик и легонько коснулся ее ладони.
— Нет, Полли, вы не наговорили лишнего. Мне нравится вас слушать.
Тогда она улыбнулась. Улыбка осветила все ее лицо.
— В таком случае вы получите ваш шанс, — сказала она.
Так у них все началось. Они не чувствовали себя виноватыми, когда встречались, но оба сознавали необходимость быть осторожными — не только потому, что он занимал выборную должность в маленьком городке, а ей нужна была хорошая репутация среди местной общественности, чтобы поддерживать свое дело на плаву, но еще и оттого, что оба ощущали нечто этакое... Похоже, они еще не слишком состарились, чтобы рискнуть, но оба были чуть-чуть староваты, чтобы наплевать на все и поступать без оглядки. Необходимо было соблюдать осторожность.
Потом, в мае, он первый раз очутился с ней в постели, и она рассказала ему про все ее годы между Тогда и Теперь...
Он не совсем поверил в эту историю и был убежден, что в один прекрасный день она расскажет ее снова, не глядя на него и не прикасаясь так часто левой рукой к левому виску. Он понимал, как трудно ей было рассказать даже то, что она приоткрыла, и был согласен терпеливо ждать остального. Был вынужден проявлять терпение. Потому что тут требовалась осторожность. Длинного лета в Мэне ему вполне хватило, чтобы полюбить ее.
И теперь, глядя в темноте на потолок ее спальни, он задумался, не пришло ли время снова заговорить о браке. Он уже пытался однажды, в августе, но она повторила свой тогдашний жест — за столиком в «У Берчез». Умолкни. Он полагал...
Но тут поток его мыслей стал прерываться, и Алан плавно скользнул в объятия сна.
9
Во сне он бродил по огромному магазину, идя по длинному помещению, которому не было конца, и проход вдоль рядов сужался в маленькую точку вдали. Здесь было все — все, что он когда-то страстно хотел купить, но не мог себе позволить: сенсорные часы, потрясающая на ощупь шляпа от «Аберкомби и Фитч», восьмимиллиметровая кинокамера «Белл и Хауэлл» и сотни других предметов, но... Кто-то все время стоял позади него, прямо за его плечом, так что он не мог его видеть.
— Здесь, у нас, мы называем это «дураков учат», старина, — заметил чей-то голос.
Алан узнал его. Он принадлежал тому классному водителю «торнадо», тому сукину сыну, Джорджу Старку.
— Мы называем этот магазин «финишвиль», — сказал голос, — потому что это место, где сходятся все службы и товары.
Алан увидел громадную змею — она была похожа на питона с крысиной головкой, — выползающую из большой щели между компьютерами «Эппл» с табличкой на полке «Свободная продажа». Он отпрянул назад, но рука без единой линии на ладони схватила его за плечо и остановила.
— Давай, — настойчиво произнес голос, — бери что хочешь, старина. Бери все, что хочешь... и плати за это.
Но каждый предмет, до которого он дотрагивался, превращался в искореженную и оплавленную защелку от автомобильного ремня его сына.
Глава 8
1
У Дэнфорта Китона не было опухоли в мозгу, но когда в субботу ранним утром он сидел у себя в офисе, голова у него раскалывалась от боли. На его письменном столе, рядом со стопками заполненных налоговых деклараций за 1982-1989 годы, были разбросаны пачки корреспонденции — письма из налогового бюро штата Мэн и ксерокопии ответных писем.
Тучи явно начали сгущаться над его головой. Он знал это, но ничего не мог с этим поделать.
Вчера поздно вечером Китон ездил в Люистон, вернулся в Рок около половины первого и остаток ночи провел, без устали меряя шагами свой кабинет, пока его жена спала наверху, убаюканная снотворным. Он поймал себя на том, что взгляд его все чаще цепляется за маленькую кладовку в углу кабинета. Верхняя полка кладовки была забита свитерами — старыми и побитыми молью, — а под ними лежал резной деревянный ящик, который его отец сделал задолго до того, как Альцгеймер навис над ним мрачной тучей, украв его способность здраво мыслить и твердо помнить[7]. В коробке был револьвер.