Потому что в Чехословакии была контрреволюция, у них уже было готово обращение к НАТО, и если б мы туда не вошли – через сутки вошли бы западные немцы. И дело могло запахнуть Мировой войной. Вот потому так это было в секрете подготовлено и спланировано, и четко и молниеносно проведено. Мы вошли, все заняли, а соваться на открытое столкновение с нами ФРГ, конечно, уже не могла – это война с нами сразу.[10]
А ведь это – немцы. Лучшие вояки в мире. Там ведь не только мы были – и румыны, и венгры, и немцы из ГДР. И когда пошли все беспорядки, бучи, бутылки с зажигательной смесью кидали, листовками закидывали – только в немецкой зоне был абсолютный порядок.
Немцы с ужасным удовольствием произносили (как это есть немецкое специальное такое слово?): «Мы вторглись в Чехословакию». Вот входит немецкая колонна – откуда-то выстрел. Шар-pax из всех стволов в этом направлении – только брызги летят в стороны! Тихо? то-то; поехали дальше.
Заходят – вот им нужна водоколонка. Вокруг колонки проводят по асфальту белый круг: это – запретная зона. Где-нибудь сверху торчат часовые. Кто приближается – «Цурюк!». Заходит за черту – очередь.
И все. Полный порядок был в немецкой зоне. Это они умеют.[11]
– Ну? а ты чего?
– Чего-чего… Прострелили бочки с соляркой, что на броне, мать их еб. Потом еще накинули одеяло на триплексы. А потом еще сука какая-то кинула бутылку, бля. Ну, и загорелись. Встал я, все равно ничего не видно, дым в машине, горим на хуй. Стреляют ни стреляют, выскакивать надо. Я люк открываю, на нем одеяло, стягиваю его, а там стреляют. Ну, мы еще сколько-то времени дым поглотали внутри – выскочить-то недолго, может наши отгонят их, наконец. А ни хуя-то, бля.
Выскакиваю – а кругом асфальт горит. Солярка на него хлещет со всех дыр и горит, и асфальт уже плавится и горит: озеро.
Ну че. Прыгнул – и прилип с ходу. Прилип – и упал на четыре кости. И у меня сразу сапоги горят, и руки горят, и комбинезон горит.
А на руки сразу асфальт налип комьями – и горит, и ноги тоже, и сапоги, колени, все. Напалм, понял!
Ну, жить захочешь – пойдешь. Быстро! горишь! давай! вот я в запале, встать сразу трудно, то ли как, то ли на четвереньках, с рук мясо горящее с кусками асфальта отрывается, пошел тягом-скоком. До тротуара, газон, давай по траве кататься.
А там бабы визжат, страшно все же, как люди так горят живьем, и сам я ору, где уж ребята – не знаю, не до того. Ну, стали они гасить меня сами, все же не такие звери, чтоб вот так, когда увидишь-то рядом, хотеть нас живьем сжигать. Ну, погасили…
Вот такой историей знакомился с нами Чех. Это у нас он Чех, а звали его в миру Санька Колбовский. Безвреднейшее существо. Механик-водитель плавающего танка.
Плавать ему в том танке не пришлось ни разу, даже на учениях, а погореть довелось. И то, танкисты знают: танк сделан, чтоб гореть, а не плавать.
Рук и ног у него не осталось, но мозги от этой термической обработки, похоже, получшали. По совокупности сих двух причин из живых его, естественно, списали.
Теперь-то ему немного стыдно за свои взгляды. Не то чтобы раскаивается – солдат есть солдат, и кто солдатом не был, тот солдата не поймет. Да даже не стыдно. Обидно. «Суки, что вы со мной сделали. Я же пацаном был, я ж не понимал, что я мог…»
Примечательно: чехов он любит, и за врагов их не считает.
«Они нас знаешь как любили. Что ты. Плакали. Мы, – говорят, – вас любили, как братьев, а вы что?„ Легко, думаешь, такое слушать? Они ведь к нам не лезли, в конце концов. И пусть бы себе жили, хули нам за дело“.
– Что ж ты тогда на их сторону не перешел?
– Да пошел ты… Я че был? – я солдат.
– Вот и досолдатился.
– Ты на себя-то погляди, обрубок.
………………………………………
Все старухи были красавицы, все старики – удальцы.
Что, интересно, сказал бы милый наш Санька-Чех, если б ему сказали, что ни в каком танке он не горел? ни в какую Чехословакию не вступал? а заснул по пьяни на трамвайных путях.
Будущее неопределенно, настоящее диктуют обстоятельства, а вот над прошлым человек волен – думает-думает, вспоминает-вспоминает, грезит-грезит, и в результате устраивает себе такое прошлое, какое ему больше всего хочется, как ему роднее по нраву и уму.
Потому что прошлого он уже лишен – в том смысле, что былые события остались существовать только в его сознании. Конечно, в реальности есть каждый миг их следствия, но причины можно всегда подогнать под них, как условия задачи можно целым рядом вариантов подогнать под готовый, имеющийся ответ. Абы сошлось.
10
Именно такова и официальная версия событий, распространявшаяся тогда в СССР помимо печати на собраниях и политинформациях, и пользовавшаяся пониманием и доверием большинства народа.
11
Как тут не вспомнить «Записки» Цезаря: «В битве галл боится взглянуть в глаза германцу». Уваж-жали мы их солдата.