И мгновенно хрупнул и рухнул бюджет. И мигом понадобились кредиты у Запада, иначе стопорилось товарно-денежное колесо и вставал ВПК, святая святых, бесперебойная работа которого и была как бы целью акции и сутью существования государства. И для оживляжа тупо и хмуро трудящихся масс понадобились гуманизация и хоть какие-то стимулирующие экономические пряники. Пошедший процесс размытыми наплывами и судорожными дергами переходил в скачку на тигре.
Научно это можно назвать так, что одно из следствий Второго закона термодинамики гласит: любые колебания неустойчивей системы увеличивают ее энтропию. По-простому: если ты сползаешь по песчаной осыпи – то чем больше барахтаешься, тем быстрее сыплешься. По анекдоту: если уж попал в дерьмо – то сиди тихо и не чирикай. Еще не оформленная, не узаконенная группа поняла это быстро.
И вот тогда-а… Это можно считать наращиванием мускулов; а можно разведкой боем.
Когда в 86-м рванул Чернобыль, утонул Нахимов (логичные цепи диких и примитивных ошибок!), впервые в истории пароход столкнулся с паровозом – на Волге, воткнувшись в пролет моста и обрушив на палубу гремящую гармошку вагонов, когда грохнул вытекший газ во впадине под Уфой и вспышка сожгла два поезда с пассажирами, – направление определилось однозначно. Нахимов был разработкой Жоры, Чернобыль – Чеха: группа складывалась. Группа осознала свою силу [8].
Парашюты рванули и приняли вес, земля покачнулась едва.
Брно, ребята, в августе 68 года брала Витебская воздушно-десантная дивизия. И заняла она город – в лучших традициях. Лихо, молниеносно, по расписанному.
Хорошая дивизия, отборная. Элитные части.
Еще в 56 ее бросали на Будапешт. Бросали в буквальном смысле – десантировали с воздуха. Взять городские узлы и держаться до подхода танков.
Нашу роту тогда выбросили на вокзал. Два десантных взвода по тридцать, шестьдесят человек десантников в роте.
Ну, половину перебили еще в воздухе, пока спускались на парашютах. Секли снизу из автоматов. Видишь – летит в двадцати метрах от тебя, мы плотно десантировались, фактически точечный объект, наша задача была – захватить и держать здание вокзала.
Вот летит он в двадцати метрах от тебя, переговаривались в воздухе, звуки все снизу слышны – что ты, – и вдруг дернулся, и обвис мешком в подвеске, голова на грудь упала. Опустился – упал мешком, и лежит. Готов, убит.
И такое зло, такая злоба берет, когда видишь, как рядом твоих ребят убивают – прямо звереешь. Уже даже не боишься, все равно деваться некуда, страх забыл, чувство одно – ну держись, суки!!! пиздец вам пришел!!!
Опускаешься только, еще даже ногами не коснулся – и сразу: рожок веером от живота. Тут уже не смотришь, кто там тебе подворачивается – просто в стороны очищаешь сектором пространство. Только своих не задеть.
Погасили купола, отстегнулись – и в вокзал. Очередь в потолок: ложись, на хуй!! Все вон!! Бегом!!!
Осталось нас живых-боеспособных, когда приземлились, человек тридцать. А вокзал огромный!
Заняли оборону у окон. На все четыре стороны. Двери скамьями и киосками забаррикадировали. А вокзал выходит на площадь. С нее улицы расходятся. Чего-то кричат там, бегают. И – длинными очередями, у каждого полмешка патронов, вымели площадь. Тут уж не смотришь, кто там. Рядом свои убитые ребята лежат.
И вот трое суток мы держали этот вокзал. Стреляли – по силуэтам. Кто мелькнет там в улице – очередь. Сначала они пытались там дергаться, потом бросили. Один с автоматом с чердака, из слухового окна высунулся – так мы им этот чердак со всем фасадом размолотили в решето.
Рации ни фига нет, понял, одного радиста в воздухе убило, у второго она не работает, побилась. Где наши, что делать – ничего не известно. Телефоны тоже не работают. Наши, видно, заняли телефонную станцию и отрубили. Электричества тоже нет. Ночью спим в две смены, ракеты пускаем. Ракет мало.
Забаррикадировались, ночью, когда темно – бьем на шорох.
И воды нет, вот что хуево. Водопровод тоже не работает. Пить охота дико. В буфете там было какое-то пиво, лимонад, его в первый день все выпили.
А в городе стрельба, но не очень. И никаких наших не видно.
Ну че. Жить захочешь – все сделаешь. Дело, вообще, пахнет керосином. Помереть готов, но об этом не думаешь, потому что это тут само собой разумеется. Один там, правда, пытался на второй день из-за угла к нам с белым флагом вылезти: сдавайтесь, мол, вам ничего не будет, вы не виноваты. Раз-змолотили на хуй суку вместе с флагом. Будем мы ему сдаваться.
8
8. – Здесь не движется действие!
– Вы мне нравитесь. Обрубки лежат неподвижно и двигаться не могут, а действие при этом должно двигаться!
Да ничего себе не движется! В чем заключается действие-то? Вот именно… Так посмотрите по сторонам! – действие-то вот именно движется, причем в бешеном темпе; все меняется каждый день, повороты неожиданны, молниеносны: какой к черту театр, какой сюжет, какая литература– жизнь прет, как сумасшедший поезд мимо рельс: вот вам действие! а вы говорите… Это все равно что рассуждать о неподвижности пилота в кабине формулы на гонках. А у него пульс полтораста, давление двести, дорога вихрем и смерть стережет в каждом миге.