Исподволь, глаз до конца не размыкая, учёный Мирко разглядывал людей.
В том, что выхаживают его люди, мальчик почти не сомневался. Вряд ли нежить стала бы обсаживать стоянку факелами, играть на дудочке и жарить убоину, когда под боком стенает беззащитный кусок человечины.
Рыжебородый мучитель развалился у огня, вольготно откинулся на меховом плаще и широко расставил ноги в смазных сапогах. Он прихлёбывал из бурдючка и смеялся. Рядом обтёсывал деревяшку небольшим топориком черноусый детина в разводах. Его скуластый подельник с серьгами, оказавшийся ещё и долговязым, что колодезный журавль, стоял у облучка одной из повозок, неодобрительно сплетя руки на груди. Рядом привалился к колесу русый и тоже, кажется, высокий молодец в распахнутой стеганке. Он-то и играл на дудочке. Ещё дальше с хохотком да бранью что-то обсуждали несколько совсем молодых парней и кряжистый, огромный, как самоходная печка, мужичина в озяме83, отчего-то напомнивший изображения Боя в идольной избе.
Бой, к слову, хмурился и на веселящихся парней смотрел уж очень неласково. Как и штопавший чуть в сторонке какую-то кудлатую попону, одноглазый страхолюд, напугавший бы Мирко до икоты, встреть такого пацан, скажем, на лядине или в бору.
Компания показалась мальчику диковинной. Но сносной. Да и топоры, перначи, мечики, в свете костра то тут, то там поблёскивавшие, обнадёживали. К чему нежити такое вооружение?
Пахло от костра приятно: обернутый меховым одеялом, Мирко принюхался к травному духу, разбавленному ароматом коптящегося мяса, и почувствовал, что вот-вот расплачется не то от облегчения, не то от голода. Хотя живот больше и не крутило.
Мальчик робко пошевелился.
— Глянь, щенок очухался, — кивнул долговязый с серьгами.
Рыжебородый закупорил бурдюк, отёр губы и обернулся:
— Ну, здравствуй, паря… Пить хочешь?
Мирко, насилу удержавшись, чтоб не юркнуть обратно в меховое, безопасное тепло, помотал головой. И сморщился. В глазах зарябило, поплыло. К горлу подкатил комок.
— Экий резвый. Полежи, не дёргайся. Трясовицу ты подхватил. Да и бочину порвал знатно. Откуда ты такой бедовый приблудился только? — Рыжий верно истолковал зашуганный, дикий взгляд, поворотился всем корпусом и дружелюбно, насколько позволяла не слишком к тому привычная физиономия, улыбнулся: — Я — Рагва Линтвар, двадцать второй колдун Сартана. Возглавляю отряд этих вот славных хлопцев. А тот глазастый дрын, что телегу подпирает — мой помощник, Вальфэ Вадан. — Скуластый легонько пригнул голову, блики на серьгах подмигивали и мерцали. — Тридцать седьмой колдун Сартана… но тебе это, должно быть, ни о чём не говорит, — проказливо ухмыляясь, фыркнул назвавшийся Рагвой.
Мирко нерешительно пожал плечами в своём пропахшем травяными настоями убежище. Остальные «славные хлопцы», не слишком от занятий отвлекаясь, исподволь наблюдали за происходящим. В открытую пялился только страхолюд, даже шитьё на время отложил.
— Я к тому назвался, чтоб ты не трусил лишнего. Мы — не сброд какой, разбойники иль торгаши, сам знаки видишь. — Мальчик с любопытством покосился в указанную бородачом сторону, на странные рисунки, ни о чём ему не говорившие. — Иргибские Псы. Посланы высочайшим распоряжением навести покой и добронравие в здешних краях.
Вещун сообразил, что скрывалось под витиеватыми закорючками, намалеванными на укрывавшей телеги крашенине, и охнул. Баре-колдуны истребляли нежить вроде той, что уничтожила Овражки, и защищали людей.
— Выжлецы! — не удержавшись, воскликнул Мирко.
— Ишь, как радуется, — фыркнул страхолюд и колупнул шилом в зубах. — Знать, припекло.
— Тише, Блажен, — благодушная улыбка раздвигала бородищу. Но наблюдал за мальчиком Рагва пристально. — Сам видал, каким его Вадан привёз. Настрадался малой…
— Настрадался так настрадался, — потянул плечами одноглазый, продолжая сутулиться. — Ты его лучше спытай, откелева он такой, настрадавшийся, вывалился. Не из Паданцев же, навроде.
Рыжебородый Линтвар обстоятельно кивнул:
— Расскажет, куда он денется? Так как, говоришь, зовут тебя?
— Мирко, — сглотнув саднящий комок, поспешно сознался мальчик. — С Овражек, хутора на Причудине.
— Беглый? — сощурил бледные, в сумерках почти светящиеся колдовские зенки Рагва.
Парень непонимающе поморгал, разглядывая посмурневшие лица.
— Наверное… На нас еретники напали, железнозубые… Весь хутор пожрали. Ладка… — Вещун неожиданно хлюпнул носом, поглядел на облезлые, скребущие мутную синь вечерних небес ветви, и разрыдался. Громко, с подвываниями. Запутался в тяжёлом меху.
83
Азя́м или озя́м — старинная верхняя одежда, поначалу употреблявшаяся всеми сословиями, позднее только крестьянами в праздничные дни и в дорогу; длинный кафтан, сермяжный или из толстого сукна домашнего приготовления, носился с кушаком