— Фладэрик, — ласково мурлыкнуло распутное видение. — Куда ты? Разве уже утро?
— Скоро, — Упырь оглянулся на узкое окно и пожал плечами. Девица Равнсварт сладко потянулась, гибкая и пластичная на зависть всем замковым кошкам и придворным змейкам. — Мне надо идти, Ваше Величество.
— Куда же? — Синие омуты плутовски щурились. Скулы чуть заалели. Королева выскользнула из-под шкур и уселась боком, опираясь на руки. Юное нагое тело влекуще изогнулось в меховых волнах. — Ещё не рассвело…
— Самая пора для прелагатая, — напомнил Фладэрик и бережно погладил бархатную, едва розовеющую в полумраке щёку госпожи.
Айрин покачала головой:
— Ты странный, Адалин. До сих пор не могу тебя понять. Зачем тебе это?
— Преданность? — насмешливо поиграл бровями Упырь, не отнимая руки.
Равнсварт очаровательно поморщилась:
— Так это преданность тебя из моей постели гонит?
Томная после сна, выглядела королева даже краше вчерашнего. И Фладэрик нарочито призадумался над ответом:
— Как ни чудно. Не ты ли давеча досадовала на дотошность Канцлера и скрытность Второго Советника? На Древнюю Силу и прочие… радости?
— И это не может подождать? Ложись! Мне следовало тебя женить. На этой, с кем ты там был помолвлен? — Айрин небрежно встряхнула золотыми волосами и улеглась в мехах, сладко и ехидно улыбаясь.
— Зачем? — тоже усмехнулся Адалин, наклоняясь к лукаво кривящимся в предвкушении губам.
— Она б родила тебе детей и не выпускала из долины. А ты был бы со мной…
— Ерунда. — Упырь глухо рассмеялся, сжимая пальцами нежное бедро. Равнсварт одной рукой уже оплела подданного за шею, а другой направила его ладонь. — Звучит безумно.
— Ты прав, — выдохнула королева. — Наверное, я бы её убила. Ты мой, Фладэрик. Запомни.
Часть 4. Долина
…И отвращение от жизни,
И к ней безумная любовь,
И страсть и ненависть к отчизне…
И чёрная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи…
«Возмездие», А. Блок. 1910–1921.
Глава 1. Жилище
Сумерки случились внезапно. Как и погорелое, изуродованное поселение, к которому Мирко, спотыкаясь, выбрел из леса. За собой мальчик с трудом волочил перепачканную грязью и тошнотворно-смрадной, гнилой жижей, брызнувшей из памжи67, обомшелую рогатину.
Когда он рухнул с дерева на жуткую тварь, то сперва в горячке одурелого ужаса слепо отбрыкнулся, лягнул сипящее чудище, попытался вцепиться обломанными, мягкими, совсем для того не пригодными человеческими ногтями в скользкую, липнущую к пальцам шкуру. И, хвала Хозяину Солнца, благополучно слетел с приподнявшегося на дыбки, обескураженного буйным отпором уродища. Откатился по прелому валежнику, выдрал первый под руку подвернувшийся куст и, не помня себя от страха, пережитой за минувшие дни боли, голода и невыносимой, близкой к помешательству ненависти ко всем этим прожорливым страховидлам, поганым навьям, падким до чужих потрохов, принялся лупить по серому хребту, исступлённо подвывая.
Нечисть визжала, хрипела и металась.
«Маленький вещун» сам не понял, как умудрился выжить и, более того, одолеть тварь. Он лупцевал серое существо, даже когда то, рухнув, перестало дергаться, даже когда брызнуло что-то буро-чёрное, а в нос ударило зловоние. Даже когда в глазах потемнело. Очнулся мальчишка лишь поутру, весь перемазанный, с ломящими руками, рассаженными коленками и подранным боком. Не то об ветку зацепился при падении, не то бестия, издыхая, всё же задела.
Потом Мирко худо-бедно обтёр мхом грязюку с лица, залепил им кровоточащую ссадину, в прорехе рубашки выглядевшую совсем неважно, и зачем-то снова взял рогатину, обтряс остатки земли с комля и потащил за собой. «Вещун» понятия не имел, зачем делает всё это.
Мальчику казалось, он вот-вот проснётся на повети или у печки, где тёплый, сдобный дух сморил его после дневной беготни на подворье. И ласковая Ладка погладит по волосам, нальёт парного, сладкого молока, украдкой отломит горбушки на закуску… Или Добря, посмеиваясь в усы, оделит куском терпко-солёной, жёсткой, как вожжа, но такой вкусной сушёной рыбины. Потом «вещун» спотыкался, падал или натыкался на какую-нибудь корягу, всхлипывал, оглядывал неприветливый, седым лишайником поросший бурелом, через который упорно продирался, сознавал себя до сих пор не съеденным и упрямо шёл дальше.