— Я говорил не про кабинет, Адалин, — пояснил почти с тоской подданный. — Даже не про высочайшее внимание и милости. Страсть Её Величества, которую ты так ловко подогреваешь, объяснима. — Фладэрик скрипнул клыками, но предпочёл не прерывать. А Эзрэль, прозрачными облаками налюбовавшись, взглянул на прелагатая крайне серьёзно. С настораживающей искренностью, обыкновенно чуждой его сухощавому лицу. — Меня завораживает другое. Ты — старший сын Тайдэрика, по праву рождения наследник Адалина. Благородный. Достойного рода и блестящего воспитания, гвардеец Стяга, Высший. Не отпрыск каких-то местечковых хозяйчиков, запаршивевших ленников или обнищавших динстманнов. Не какой-нибудь Блодвэн, Гартэм, Тэрглофф, даже Гуинхаррэн… — Корсак невесело осклабился. — Как ты стал этим?
— «Ублюдской тварью» Её Величества? — Упырь оскалился, подставил сведённые судорогой скулы пропахшему металлом и сырым гранитом сквозняку. Снизу, со двора, тянуло подвальной сыростью, скисавшим вином, прелым сеном и навозом, но ветер нёс с гор иные ароматы. — Так на твоих глазах всё было.
— И то верно, — кивнул Советник. — Только это лишь первая часть моего вопроса. Речь о другом. Как ты сумел… пересилить клятву? Обет гоминиума — не просто блажь, игрушка впавших в маразм Магистров, — рассуждая, Эзрэль всё качал головой и устало разглядывал плиты могучей кладки, зубцы и скосы бойниц. Как будто избегал смотреть на мрачно сощурившегося соплеменника. Адалин тоже вернулся к натурным наблюдениям. — Эту клятву нельзя нарушить, во всяком случае, без последствий. Что бы там ни пел Тэрглофф в своих наветах. Никто, даже твои юношеские дружки-заговорщики, не смогли перешагнуть через неё. Именно так разоблачили «кружок Кердзэна».
Адалин незаметно перевёл дыхание. Эзрель неспроста помянул кружок.
Обет гоминиума, нерушимая клятва верности, что колдовским клеймом ложилась на присягнувших и защищала Чёрный Трон. Присягали так или иначе все. И недовольные потом проворно попадались. Но вечные подозрения канцлера Двора, пытки и поиски злоумышленников не давали Упырю покоя. По всему выходило, венценосной есть, чего опасаться, вопреки молве.
— Однажды поклявшийся в верности, прошедший ритуал и принявший на себя знак монаршей милости — не в силах противиться. Как бы отчаянно ни ненавидел. Обычно, — повременив, добавил Эзра, всё ещё надеясь на ответ.
Упырь не реагировал долго, будто вовсе окаменел. Но в лице Второго Советника он обрёл «собеседника» достойного. По субъективному мнению самого Фладэрика, достойного, как минимум, личного болта в грудь. Потому, в конце концов, пришлось повернуться. И осчастливить:
— Отчего мессир Гуинхаррэн так уверен, что я сумел?
— Но, — заметно опешил тот. Аж полы корзня, тотчас ветром подхваченные, выпустил. — Разве… На что ты тогда вообще надеешься? Это самоубийство?
— Самоубийство — это королевские шалости и вельможные бредни, — отрезал Адалин.
— И ты позволишь Радэрику пройти посвящение и гоминиум? — Настолько непритворно ошарашенным Советника видали немногие.
Почти польщённый, Адалин лишь пожал плечами:
— Я — верный слуга дивноокой. Зачем мне нарушать гоминиум? Или препятствовать… отроку в кудрях.
***
Несмотря на подкупающую убеждённость, ушлый Корсак, скорее всего, не поверил. А Фладэрик поленился усердствовать. От недосыпа. И неожиданно впал в настроение дремуче тягостное, под стать ёлкам. Почему, обнаружив в палатах по возвращении прикорнувшее на сундуках елейно-шёлковое чудо, свернувшееся уютным калачиком и трогательно подпиравшее ладонью щёку, откровенно рассердился.
Брат застенчиво укрылся вышитым кафтаном и сладко, до обидного беззащитно, спал.
Упырь, брезгливо сбросивший свой ещё на пороге, постоял над отроком. Каштановые кудри милосердно прикрывали нежное лицо. Фладэрик протянул ладонь, но, так и не коснувшись, отдёрнул руку, устало щипнул себя за переносицу и отвернулся. Дивное творение студармских менторов, взращенное на сонетах, альбах74, бесконечных ле75 и рыцарском самодурстве, не заслуживало грядущих бед. Старший Адалин всё тёр немевшую от усталости физиономию и бессознательно опустился на пол подле сундука. Привалился спиной, развлечения ради припомнил наиболее занимательные сюжеты — фаблио, кочевавшие по городам да весям вдоль Окуня. Про Благородного — или какого-то еще, возможно, Слепого или Покалеченного за правое лево — Барсука. Премудрую Выпь и Бодрую Ондатру. А то и Подпаска смекалистого, вместо господских коров мавок похотливых на выгоне собиравшего. Чем не развлечение? Сейран той дичью много вдохновлялся, когда вирши скабрезные сочинял…
74
(окс. alba, фр. aube, aubade «заря», нем. Tagelied «песня на заре», «утренняя песня») — жанр средневековой лирики, трубадуров. Тайное свидание рыцаря с женой сеньора.
75
яркое выражение куртуазного стиля в новеллистической продукции средневековья, фантастическая «новелла настроений», переносящая действие в неведомые экзотические страны