Возможно, лихо так и не околело? Упырь чувствовал слепой страх, что со спутниками выучки его проныры случалось крайне редко. Ужель изловленная крыса прямо во время трапезы обратилась прекрасным принцем… с погрызенными конечностями и определёнными претензиями к миру?
С плохо скрываемым злорадством воображая красочные особенности недожранного принца, Адалин вернулся в зал.
Внутри подозрительно похолодало. Дыхание срывалось с губ палевыми лепестками. По стенам ползли перламутровые нити инея или ломкой паутины. У догоравшего камина сидел какой-то дед. В кафтане и высоких сапогах. Голова его медленно провернулась так, как не могла бы у живого. Да и не-мёртвый выкинуть подобное бы не сумел. Сизый дед только что свернул собственную шею, чтобы вытаращиться на застывшего при входе Упыря беспросветно чёрными глазами. Сухой рот на обескровленном лице открылся. По губам проворно скользнул раздвоенный язык. Дед поднял жилистую, высушенную руку и поманил к себе пришельца.
— Ты меня видишь? — будто удивился он.
— Ещё б не видеть, — фыркнул Адалин. Ладонь сама собой сомкнулась на рукояти сабли. — Это кресло моего отца.
— Ты в нём только что сидел, — напомнил призрак.
— Вот именно, — подтвердил Упырь. Черты создания выглядели так знакомо и вместе с тем так чуждо, что вернулась едва унявшаяся головная боль.
Фладэрик устало смежил веки: Кромка не желала отпускать.
— Кто ты, дух?
— Хранитель рода. Адалин. — Создание всё пялилось и глаз не отводило.
— Первый, Найдэрик? — заподозрил прелагатай мрачно.
Но призрак покачал бесцветной головой:
— Я не привидение. Просто дух.
— Всего-навсего, — Фладэрик подошёл поближе. — Ты выглядишь неважно, дух Адалин, — заметил он не без иронии.
— Да, — согласился тот. — И это не предел. Ты убил лихо?
— Кажется. — Упырь устроился на сундуке. От попыток разглядеть кафтан или черты лица боль в голове нарастала, резало глаза, а в ушах шумело. — Мне лучше не приглядываться? — догадался Адалин.
— Ты смотришь в Кромку, а она — в тебя. Сам реши, — дух развёл руками. Пергаментное лицо морщилось, переползало сороконожками теней, а чёрные провалы глаз затягивали взгляд воронкой. — Ты учинил разгром, мальчик, — в пыльном голосе звучало осуждение.
— Старался, — скромно подтвердил Упырь. — Не думал, что найдётся зритель.
— Я могу восстановить замок, — предложил дух равнодушно.
— В ответ, конечно, ты захочешь?.. — Фладэрик намеренно не окончил фразы и вопросительно вскинул подбородок. В исполинском жерле очага с треском и шипеньем догорали остатки резных ножек. Прелагатай пожалел, что не захватил ещё дров. В зале холодало. И воняло склепом.
— Ничего, — отрезал дух. — Хотя немного крови бы не помешало. Я рад, что ты убил тех тварей.
Старший Адалин подумал, что чересчур устал. Вытянул ноги, привалился спиной к стене и бросил без обиняков:
— Где Ойон? Где… все? И чьим лицом прикрылся запустень?
Дух скорбно покачал головой, сложил у груди старческие, пятнистые кисти. Склепный дух усилился. Теперь к нему отчётливо примешивались нотки ладана и мирры.
— Большое зло здесь приключилось, — плотоядно улыбнулся дед. Раздвоенный язык вновь мелькнул между бескровными губами. — Очень большое зло.
— Говори, дух, — распорядился Адалин и потеребил серьгу. — Только, по возможности, короче и по делу.
Дух кивнул.
— Старика-Ойона убили помощник оружейника со своею девкой, — начал он крайне деловито, без тени должного трагизма. — Потом воспитателя твоего, старого Мейнарта, на цепь посадили, зарезали кухарку, конюших и псарей. — Фладэрик невольно хмыкнул. — Егерей, что не в отъезжих жили, потравили, сожгли межевой острог. Остальная дворня поддержала предприятие. Потом явился запустень. Сожрал сперва хозяина, а там, его лицом пользуясь, и прочих «домочадцев». Потом подъел собак и лошадей.
— Потрясающе, — скрипнул челюстями счастливый наследник. — Ойона с Мейнартом похоронили?
— Обоих съели, — пожал плечами пергаментно невозмутимый дух. — Упыри ж.
— Окаёмы82, — буркнул старший Адалин, растирая лицо. — Как же я устал…
— Устал? — Бездонные глаза как будто заблестели. — А кто, по-твоему, во всём этом виноват?
— И кто же? — криво выскалился Упырь.
Дух ожиданий не обманул:
— Не ты ли сам, вот здесь же, в этом зале…?
— Молчи, — помертвел физиономией старший Адалин.
— А ведь отец тебя предупреждал… — Сухие губы тоже искривило подобие оскала. Глаза загорелись, как два каганца. — Ты, мальчик, всегда был самовольным. И всё, произошедшее здесь — твоя вина.