Начальство, спохватываясь, время от времени наводило крутой рукой порядок: присылали в кафе дежурить милиционера, к закрытию подгоняли воронок из вытрезвителя, набивали его под самую завязку, а на особом щите, под надписью: «Они позорят нашу жизнь», вывешивали портреты пьяниц.
На неделю-другую наступало затишье. А после затишья — на колу мочало, начинай сначала!
На втором году «Бабьи слезы», как переименовали в народе «Первомайский бор», открыли собственный поминальный счет: в пьяной драке зарезали леспромхозовского шофера и насмерть зашибли бутылкой райповского грузчика.
Жорик раздобрел, свесил через брючной ремень тугое пузцо, похожее на тыковку, а в остальном ни капли не изменился: всегда улыбался, посверкивая золотыми зубами, ни с кем не ссорился и даже с пьяными мужиками умел ладить. За буфетной стойкой командовала теперь его сожительница Зоя, командовала так громко, что мужики ее побаивались: скажешь слово поперек, а она, змеюка, запомнит и в следующий раз в долг даже кружку пива не нальет. Лучше уж промолчать, даже в том случае, когда она орет не по делу.
Ездили теперь Жорик с Зоей на «Волге», а жили в новом доме, который построили на краю райцентра и отсыпали к нему гравийную дорогу, чтобы летом не глотать пыль, а весной и осенью не буксовать в грязи.
Так и мелькали быстрые дни.
Неожиданно, как это всегда случается, нагрянула в кафе «Первомайский бор» ревизия из ОБХСС[8], не районного, а областного, из самого Сибирска. Жорик, золотозубо улыбаясь, сразу же предложил отобедать, еще предложил съездить на Обь искупаться и сварить уху, а еще, продолжал он перечислять, можно за грибами прокатиться, как раз беленькие пошли, но милицейская дама в чине капитана, командир неожиданной ревизии, отчеканила, как на политзанятиях:
— Давайте лучше делом займемся. А уху хлебать и грибочки собирать, это без меня.
При капитане состояла еще одна дама, помоложе, одетая в гражданское платье и потому неизвестно в каком звании. Первым делом они сноровисто вытряхнули из сейфа и шкафов все документы и папки, отвезли их в райотдел и там засели в отдельном кабинете, никого к себе не пуская. Жорик, чуя, что запахло жареным, кинулся в райпо, в райисполком и даже в райком сходил, но люди, к которым он обращался, еще вчера приятные и улыбчивые, много раз у него сидевшие в застольях, разом переменились и все дружно показали на двери, сообщив при этом, что двери нужно закрыть с обратной стороны.
После ревизии, закончившейся судом, отправкой Жорика в колонию и увольнением Зои, а еще вдобавок опубликованным в областной газете большим и ехидным фельетоном, районные власти кафе прикрыли. Вытащили из него столы и стулья, посуду, вилки-ложки, другую мелочевку и стали думать: что же теперь разместить в освободившемся помещении?
Почти год думали и передали его в районный отдел культуры. А там, согласно новым веяниям времени, приняли решение, что должен быть здесь молодежный клуб. Замышлялось многое — диспуты, конкурсы, КВН и прочее, но закончились замыслы очень быстро и очень просто — дискотека. С очень скромной ценой за входные билеты.
Вздрогнула старая церковь. Дрожь эта прокатилась по оставшимся бревнам в стенах, лишая последних сил. Может, и правда, что придвигается конец света?
Яркие сполохи цветных фонарей резали темноту, выхватывали из нее то чеканку на стенах, то потные лица, то руки, вскинутые вверх, и мигали, крутились безостановочно, оставляя в глазах безумное мельтешение. Гремела неистово, заполняя пространство до последнего уголка, иноземная музыка, долбила в уши, грозя разорвать барабанные перепонки, пытаясь пробиться не только в мозг, но и в само тело, заставляя его дергаться, извиваться еще быстрее. Звук из колонок вылетал такими тугими выхлопами, что можно было ощутить их силу, как будто толкала человека невидимая рука в невидимую же яму — ниже, ниже…
Разгоряченные, растрепанные, облитые потом, как после бани, выскакивали парни и девки на улицу, глотали второпях, прямо из горлышка, припасенное заранее и спрятанное дешевое вино, курили взатяг и снова бежали на дискотеку, чтобы отдаться там без остатка бездумному, бешеному движению, сотрясаясь в едином ритме, бухающем из колонок.
Даже у комсомольцев, вспоминала церковь, когда они безобразничали в ее стенах, глаза были наполнены смыслом, цель имелась. У этих, бесновавшихся сегодня, не было ничего — ни ярости, ни цели, ни человеческого чувства, а головы, в которых уже властвовало дешевое пойло, отказывались и не желали хоть о чем-то думать.