Сойки затихли. Одна из них, держа в широко раскрытом клюве желудь, тяжело взлетела. Она покинула свое древесное укрытие, высоко поднялась над лугами, полетела к роще на склоне холма – та была от нее в каких-то четырехстах ярдах. Я видел, что большой желудь торчит из ее разинутого клюва, как лимон из кабаньей пасти. С неба раздалось урчание, как если бы вдалеке заблеял бекас. Что-то мелькнуло и прошипело навстречу сойке, и она будто оступилась, запнулась в воздухе. Из клюва пробкой полетел желудь. Сойка замолотила лапками, как в припадке. Вся перекошенная, она падала. Земля прикончила ее. Сапсан налетел и унес убитую птицу на дуб. Там он ощипывал и ел ее, быстро заглатывая мясо, пока от нее не остались только крылья, грудина и хвост.
Прожорливая, скопидомная сойка; ей следовало перелетать между лесополосами, с дерева на дерево, и соблюдать скрытность. Напрасно она обнажила перед бдительным небом белые пестрины на своих крыльях и надхвостье. Медлительная и мелькающая над зелеными заливными лугами, она была слишком явной мишенью.
Сокол перелетел на сухое дерево и ненадолго уснул. В сумерках он улетел на восток, к месту ночлега.
Куда бы он ни отправился этой зимой, я последую за ним. Я разделю с ним страх, восторг и скуку охотничьей жизни. Я буду следовать за ним, покуда мой хищный человечий облик не перестанет ужасать и затемнять цветной калейдоскоп, окрашивающий глубокие фовеальные ямки его лучистого глаза. Моя языческая голова окунется в холодную землю и тем очистится.
На туманной суше – застой. На побережье – жаркое солнце и прохладный бриз, ровное и блестящее Северное море. Поля жаворонков, поющих, снующих, мелькающих на солнце. Солончаки звенят от крика травников. Во время полной воды – стрельба. Мерцающие колонны куликов поднимаются с илистых отмелей, трясутся над солончаками. Дымка над белоснежными пляжами. Кулики мелькают у моря, как брызги, кропящие пыльные поля.
Большинство мелких куликов расположилось на ракушечном берегу: тулес, исландский песочник, камнешарка, галстучник, песчанка. Они озираются, спят, чистят перья, наблюдают, отбрасывая резкие тени на ослепительную белизну берега. Чернозобики уселись на верхушках болотных растений, у самой границы прилива. Невозмутимые, терпеливые, они неловко покачиваются, сидя лицами к ветру. Для них нашлось бы место на берегу, но им не хочется улетать.
С юга прилетели пятьсот куликов-сорок; пестрое великолепие, свист из розовых, похожих на леденцы клювов. По белому пляжу носились черные ножки песчанок. Отдельно стоял краснозобик, стройный, как жеребенок; за его спиной плескалось море; на чалом лице закрылись черные глазки. Вода отступала. Кулики плавали в мареве, похожие на водные отражения, пришвартованные к своим черным неподвижным теням.
Над морем закричали чайки. Жаворонки один за другим перестали петь. Кулики съежились, чтобы спрятаться в собственной тени. Самка сапсана, как соболь на белом небесном щите, заходила на кругах со стороны моря. Она замедлилась и начала бесцельно реять, как если бы над землей воздух был густым и тяжелым. Она обрушилась на землю. Побережье вспыхнуло и заревело от шквала белых крыльев. Кружащиеся птицы разрывали небо в клочья. Самка сапсана взмывала и падала, как черный садовый секач[24] среди белых щепок. Она хлестала по воздуху, но не могла нанести удар. Утомившись, она полетела в сторону от моря. Кулики опустились на землю. Грачи с карканьем полетели кормиться на илистых равнинах.
Пустельга зависала возле ручья, отделяющего плоскую речную долину от лесистого холма. Потом она медленно спустилась по паутинке, сплетенной ее крыльями, и села на стерню.
Восточнее ручья уходит к горизонту зеленый сад. Сапсан покружил в вышине над садом и тоже стал зависать. Он продвигался против ветра, зависая каждые пятьдесят ярдов, иногда оставаясь неподвижным минуту и дольше. Западный ветер все крепчал, гнул ветки, молотил листву. Ушло солнце и сгустились тучи. Западный горизонт стал черным и колючим. Назревал дождь. Цвет сменился игрой светотени. Сапсанья голова, опущенная между краями длинных ровных крыльев, выглядела круглой и громоздкой, будто совиной. Прокричала камышница, а звенящие щеглы замолкли и затаились в чертополохе. Сороки упрыгали в высокую траву лягушачьими грузными прыжками. Когда сад кончился, сокол отклонился на север. Он не захотел пересекать ручей, пока на той стороне был я.
Тесной спиралью он взмыл в вышину, непринужденно поднялся по ветру на тысячу футов. Он плыл и скользил по воздуху, медленно вращался, маленький, похожий на уносимое ветром семечко платана. Он миновал церковь на далеком холме и спустился обратно к саду, как и прежде, то зависая, то продвигаясь против ветра. Расправленный хвост опустился, крючкообразная голова воззрилась вниз, крылья выгнулись вперед и обняли крепкий ветер. Он присел на воздух, маленький и съежившийся, на высоте тысячи футов над садом. Разжался, медленно расправил крылья и накренился. Пустился вниз на крутой спирали. Выпрямился и сорвался в отвесное пике. Он дергался и изгибался в воздухе, а потом рухнул между деревьев, замахнувшись длинными ногами для удара. Его ноги и пальцы темнели против неба, казались толстыми и жилистыми. Но удар получился неуклюжим; сапсан, похоже, промахнулся, потому что он снова поднялся в воздух ни с чем.