Невольно перед его глазами возник образ Иветты. Вот еще одна проблема. Если бежать от этого опасного искушения трусливо, то по крайней мере это мудрая трусость. Замок Джефри, принадлежащий графу Харвенту, чьей женой была Иветта, находился слишком близко. А графу подступало к шестидесяти, тогда как Иветте еще предстояло отметить свое восемнадцатилетие.
За все время долгого и утомительного пути от Монтроза до Лангедока в разговорах не было нужды. И Пьетро, и Готье знали, почему им надо торопиться, и безжалостно погоняли своих коней. Только мужество графа де Фокса и всех защитников Сент-Марселя позволило им приехать вовремя, до того, как город пал.
Они добрались до лагеря Симона де Монфора, расположившегося у стен города, когда каждую ночь велись бои. Катапульты, баллисты, конные арбалеты слали в город беспрерывный поток снарядов. Пьетро видел, как один за другим летели глиняные горшки с греческим огнем. Там, где они разбивались, вспыхивали новые пожары.
Симон радушно приветствовал Готье.
– Вы приехали вовремя, – объявил он. – Завтра мы предпринимаем штурм. Ну, а сейчас я хочу послать им небольшой подарок.
Пока он говорил это, до их ноздрей донеслось сильное зловоние.
Что за дьявол, подумал Пьетро.
– На крыше вон того дома, – пояснил Симон, – они соорудили цистерну для дождевой воды. Мы отрезали их от всех других источников воды. Но этим мерзавцам повезло, и пошли дожди. Так что теперь они на долгое время обеспечены водой. Я хочу подпортить им это дело. Пошли!
Вонь становилась все сильнее.
Они шли за Симоном де Монфором, и Пьетро чувствовал, как его тошнит. Вонь с каждым шагом усиливалась. Потом он увидел источник этой вони.
Дохлая лошадь. Сдохшая уже давно.
Солдаты натянули стреляющее устройство самой большой катапульты, способной метнуть камень весом в полтонны. Но сейчас вместо камня они пристроили туда дохлую лошадь.
Квадратная цистерна со всех сторон была окаймлена огнем. Они могли хорошо ее разглядеть.
– Эту честь мы предоставим вам, – обратился к де Монфору Уильям, архиепископ Парижский, командовавший осадными орудиями.[31]
Симон разразился громким хохотом.
Резким движением он освободил согнутую доску, раздался громкий скрип, доска распрямилась и выбросила лошадь, которая перелетела через крепостную стену. Было видно, как из цистерны брызнула во все стороны вода, окрашенная заревом пожаров.
– Отличное наведение на цель, ваше церковное сиятельство! – загремел Симон.
Действительно, Уильям, несмотря на свое епископское звание, был хорошим артиллеристом.
– А теперь, – злорадно произнес Уильям, – если мы будем баллистами метать туда мелкие камни, чтобы они не могли вытащить эту тушу, то к утру эту воду пить будет нельзя. Итак, пошли, я должен отдохнуть.
Симон, Гай, архиепископ Уильям, несколько других военачальников и Готье отправились в лагерь. Пьетро последовал за ними.
Он увидел прелата с большим железным кистенем на поясе. Святой Боже, какие только фокусы не выкидывает жизнь! Закон запрещает священнослужителям “поражать острием меча”. Но поскольку закон ничего не говорит о столь деликатной операции, как вышибание человеку мозгов с помощью кистеня – короткой рукоятки с цепью на конце, на которой висит гладкий железный шар, – то таким оружием воюющие епископы вроде Уильяма считали возможным пользоваться для убиения врагов Господа нашего.
Пьетро почувствовал, что сыт всем этим по горло. Он припомнил, что человек сам выбирает меру своего терпения, и он смело обратился к архиепископу:
– Ваша светлость, я теряюсь в догадках…
– О чем, юный оруженосец? – загрохотал Уильям.
К удивлению Пьетро, лицо епископа при ближайшем рассмотрении оказалось довольно дружелюбным.
– Наша вера, – начал Пьетро, – учит нас быть милостивыми к нашим врагам… – Пьетро все время ощущал, что острые, как сталь, глаза Симона не упускают его из вида. – Но очень трудно примирить милосердие с бросанием гниющего трупа животного в их питьевую воду!
– Пьетро! – предупреждающе сказал Готье.
– Оставьте юношу, – объявил Уильям, – из него получится умный спорщик, а я, клянусь честью, люблю таких. А вам, господин Симон, следует помнить, что различия в мнениях не обязательно являются ересью. Пусть юноша говорит свободно, не мешайте ему!
– Ваша воля, монсиньор, – отозвался Симон, но голос его звучал сурово.
– А вы, мессир…
– Пьетро. Пьетро ди Донати, – представился Пьетро.
– Итальянец? Они хитрые бестии. Теперь о лошади. Вот это и есть воплощение милосердия.
– Каким образом? – удивленно спросил Пьетро.
– Каждый день, пока длится эта осада, в городе люди погибают без покаяния. Если моя лошадь хотя бы на один день приблизит их сдачу, я таким образом спасу многие души. Понимаешь, сын мой, они не должны умирать ради своей ереси. Выбор принадлежит им. Они могут раскаяться даже на костре, и после соответствующего наказания Бог примет их опять в свою паству…
– Но, господин, – возразил Пьетро, – а если человек на самом деле не раскаивается, а только притворяется из страха смерти?
– Бог разберется, – невозмутимо ответил Уильям. – Такие только отсрочат свое знакомство с адским огнем.
– Я слышал, – вставил Пьетро, – что их вера, какая бы она ни была странная, порождает много добродетельных и добрых людей…
– Правильно, – согласился Уильям. – Но добродеталь, юноша, это еще не все. Человек должен еще и верить. Среди язычников встречаются хорошие люди. Султан Саладин был удивительно хорошим человеком. Я иногда думаю, что у Бога должен быть ад помягче для таких, как он. Без пыток, например, и чтобы у них был шанс прийти после смерти к истинной вере…
Он замолчал, глядя на огонь. А потом он привел Пьетро первый довод в защиту крестовых походов, который имел какой-то смысл.
– Пойми, – спокойно начал он, – я сражаюсь не против их добродетели, а против их заблуждений и их распространения. Церковь Божия, находящаяся в людских руках, совершает ошибки и грешит – хотя я уже вижу, что господин Симон с радостью сжег бы меня за эти слова. Но я здесь представитель Бога. Однако, дорогие господа, и все земные царства совершают ошибки гораздо более ужасные, более тяжкие, чем любые грехи, к которым церковь, к несчастью и невольно, бывает причастна. И тем не менее ни один человек не предлагает уничтожить правление королей!
Эти еретики, хотя их жизнь может быть безупречной, – в чем я сомневаюсь – не предлагают ничего взамен того, что они собираются разрушить, – взамен Божьей крепости, защищающей от человеческого насилия, от сползания общества в хаос и от несправедливости королей!
Есть у нас и недостойные священники, и утопающие в роскоши настоятели – это обычно младшие сыновья знатных господ, которые устраивают их в церковь, чтобы избавиться от них, – но в миру существуют и плохие короли, и жестокая знать, и тем не менее на них только ворчат. А эти люди готовы разрушить организацию, которая занимается обучением, помогает бедным, проявляет милосердие даже по отношению к евреям и сарацинам[32] и ограничивает произвол богатых и власть имущих, заботится о вдовах и сиротах, – единственная организация на земле, которая без устали трудится во имя добра.
А что они предлагают взамен? Систему, запрещающую деторождение и проповедующую самоубийство. Систему, разрушающую инициативу развития ремесел, ибо она возводит в идеал бедность, систему, которая уничтожает таинство брака и сводит отношения мужчины и женщины к телесной похоти и появление детей к чистой случайности!
Так что, мессир Пьетро, катаризм – это абсурд, отравляющий простые умы. Против него мы должны сражаться!
31
Уильям, архиепископ Парижский, был одним из величайших военных гениев, которых выдвигала церковь в тринадцатом столетии. Он сформировал собственную армию германских крестоносцев и перешел через Тарн в Лангедок вскоре после Симона де Монфора и его брата Гая. Он присоединился к ним около Сент-Марселя, и только благодаря его военному искусству этот город в конце концов был взят летом 1212 года. Войны против альбигойцев закончились в 1219 году после тридцати лет опустошений. С победой крестоносцев погибла высокая культура Лангедока, родины трубадуров. Симон де Монфор, принимавший участие в нечеловечески жестоком крестовом походе против Константинополя в 1204 году и прославившийся как своим целомудрием, так и набожностью – хотя и не милосердием и терпимостью, – был убит при второй осаде Тулузы (1218) – один из редких случаев поэтической справедливости – камнем, выпущенным из катапульты группой женщин.
32
В то время как местные священники слишком часто призывали к ненависти, сами Папы, включая могущественного Иннокентия III и Григория IX, создателя инквизиции, вели себя весьма терпимо по отношению к евреям и сарацинам. Начиная с Григория I и кончая Иннокентием IV почти все они находили поводы запрещать насильственное крещение, отрицали древние обвинения в ритуальных убийствах, возмещали стоимость украденного и запрещали массовые насилия (см. Дюран, там же, с. 388).