“А как я могу? – думал Пьетро. – Как может человек петь и говорить нежные слова, когда сердце его мертво? Я могу отдать должное ее красоте, ибо она действительно прекрасна, но ведь она тут же увидит, как мало в этих словах искренности. Женщин в этих вопросах не обманешь. Говорят, что она не хочет вновь выходить замуж, поскольку была так счастлива с Рикардо, что не может забыть его. Я могу ее понять. Я во власти того же чувства. Счастье с Ио доставалось мне урывками, но это было – счастье.
Во имя рода Роглиано и моего господина Фридриха я обязан жениться. Но мне нужно время. Может, год, чтобы залечить свежие раны, зияющие поверх старых шрамов. Вот этого я не имел никогда в жизни – времени, которое принадлежало бы мне Время было не слугой, а тираном – хозяином. Теперь же, когда я стал господином, добился богатства и знатности и когда я окончательно знаю, что Ио потеряна для меня, время обернулось пустотой… Но теперь оно приобрело оттенок приятия, боль стала тупой, раны зарастают новым мясом – нежным и чувствительным, да, но это лучше, чем боль и кровь…”
Он услышал, как сзади возник Манфред, его сенешал. Пьетро не обернулся.
– Что там? – устало спросил он.
– Гонец от Его Величества, – прошептал Манфред, с трудом подавляя возбуждение. – Он отказывается передать послание кому-либо, кроме вас.
– Пришли его сюда, – сказал Пьетро, вставая.
Послание его мало интересовало, потому что он почти наверняка знал, что оно содержит. Он отправил императору срочное донесение с почтовым голубем, – способ, которому Исаак научился у арабов, а Фридрих теперь принял на вооружение, получив от Пьетро целую стаю этих ценных птиц. Пьетро сообщал ему, что взял Хеллемарк и что Роккабланка сдалась. В предыдущем послании Пьетро предупреждал, что Синискола, вероятно, предстанут перед императором и будут просить о милосердии, и ходатайствовал за них – главным образом ради Ио.
Пьетро был уверен, что послание императора содержит подтверждение получения всех этих сведений и, возможно, новые инструкции. Он не удивился и тому, что Фридрих отправил письмо со специальным посланцем. Император не мог воспользоваться голубиной почтой, потому что в Хеллемарке долгое время не разводили голубей, и у них не было инстинкта дома. Кроме того, хотя голубиная почта была очень быстрой, она ограничивала размеры послания, поскольку голуби не могли нести большой кусок пергамента, а Фридрих привык излагать свои идеи и распоряжения с большими подробностями.
Пьетро взял у посланца свиток пергамента и сломал императорскую печать. Как он и ожидал, Фридрих выражал свое удовлетворение тем, как быстро Пьетро выполнил поставленную перед ним задачу, и соглашался с просьбой Пьетро предоставить Энцио возможность содержать жену и сына.
Но остальная часть послания оказалась настоящим шоком. Фридрих писал:
“Королева жалуется, что принц Генрих стал капризным и здоровье его не в лучшем состоянии. Мы знаем, что ты не разделяешь нашу твердую веру в то, что звезды управляют судьбой людей. Тем не менее нам представляется (Пьетро понимал, что Фридрих имеет в виду только себя. “Мы” обозначало королевскую персону, оно никак не включало королеву. Фридрих – Пьетро хорошо это знал и улыбнулся своему знанию – не способен даже представить себе, что в женской голове может найтись нечто, заслуживающее упоминания. В этом отношении, как и во многих других, он был настоящим сыном Востока) неоправданным риском, что ты продолжаешь нарушать схему наших жизней, связанных звездами. Мы посылали в церковь Иеси за записями. Они во всех деталях подтверждают твои слова. Мы приказали привезти к нам старых жителей города – свидетелей событий, сопровождавших наше рождение и твое. Ах, Пьетро, что это за чудо! Как ты справедливо сказал, мы почти что стали причиной того, что ты родился в тот же день…
Поэтому мы высказываем нетерпение в связи с тем, что ты откладываешь это дело. Поскольку другие дела улажены, мы приказываем тебе посетить избранную тобой даму – нам сообщили, что она живет неподалеку в Рокка д'Аквилино, – и начать осаду ее сердца.
Если же она выразит нежелание, мы будем вынуждены взять дело в свои руки. По нашим законам, данным в Капуе, ни один подданный не может жениться без нашего согласия. Его мы даем вам с большой охотой. Более того, если дело не будет слажено к нашему удовлетворению до конца февраля, мы сочтем возможным отдать даме королевский приказ.
Как только ты женишься, мы пришлем тебе гороскоп, который укажет лучшие дни и часы для соития, чтобы облегчить зачатие наследника мужского пола.
Благодарим тебя и шлем тебе наше благословение.
Подписано: Фридрих
Король и император.
Фоджиа, декабрь 1220”.
До конца декабря. Немногим более двух месяцев. Пьетро стоял, держа в руках послание, глаза у него стали задумчивыми.
– Мой добрый сенешал, – сказал он, – проследи, чтобы этого рыцаря накормили и обошлись с ним вежливо. Ответ я отправлю завтра.
Его взгляд устремился на стены, где висели вышитые золотом и пурпуром гобелены с изображением подвигов исчезнувшего дома Бранденбургов.
– И вот еще что, Манфред, пришли ко мне одну из служанок…
Когда девушка пришла, она нашла Пьетро все еще сидящим перед очагом.
– Да, господин? – проговорила она.
– Мария, – сказал Пьетро, – сними эти гобелены со стен. Меня уже тошнит от их вида…
Он наклонился, уставившись в огонь.
Следующий день оказался холодным, дождь бил в лицо ледяными иголками. Пьетро со своими двадцатью вооруженными людьми оделся в теплые одежды и меха. Двое слуг вели в поводу мулов, груженных дорогими подарками. Под плащом на Пьетро был великолепный наряд. Он надел не кольчугу, а костюм из красного бархата, темного, как вино или загустевшая кровь, вышитый золотой нитью и украшенный рубинами. Внутри его сапог для верховой езды на нем были бархатные туфли с золотым узором. На шее висела большая золотая цепь с кулоном, на котором был выдавлен придуманный им герб его дома.
Он не сомневался, что Элайн примет его. Правила приличия требовали, чтобы знатному господину или даме предоставлялось убежище, если они пришли с миром. И все-таки он волновался. Странно это было – ехать просить руки женщины, которая никогда не скрывала своего отвращения к нему н чьей руки он собирается просить по совершенно необычным мотивам…
Это правда, что владетельные бароны редко женятся по любви. Но их побудительные мотивы обычно основательны и разумны – соединить поместья, заполучить в свои сундуки богатство вдовы…
Но состояние Элайн было ничтожным и скорее представляло бремя, нежели преимущество. Она была бедна, что совершенно не беспокоило Пьетро, поскольку его собственное состояние было весьма значительным и все увеличивалось.
Если бы он любил, все выглядело бы иначе. Но в его сердце только тлели угольки, оно оказалось недоступно для любви. В эту ситуацию без любви его вверг приказ императора, приказ, рожденный непомерным безрассудным суеверием, недостойным столь великого человека. Это было единственное слабое место в броне Фридриха, единственное темное пятно. Император уже приказал монахам Цистерцианского ордена заняться научными экспериментами, которые сделают сельское хозяйство на Сицилии самым передовым в Европе. Создавались ученые трактаты о выведении новых пород скота – некоторые из них написаны самим императором, – об улучшении мясных пород, о выращивании густошерстных пород овец. Фридрих хватался за все. Он знал пути перелетов птиц, его ученые с поразительной точностью предсказывали погоду. Были даже попытки управлять погодой. Император поговаривал о создании светского университета, где трудились бы юристы н сарацинские ученые, которые могли бы исследовать все пути истины, не будучи скованы контролем церкви. Он раздавал пенсии математикам и геометрам, его острый ум проникал сквозь мрак незнания и предрассудков. За исключением этого. Он верил, что звезды контролируют жизнь людей. Он не приступал ни к одному новому делу, пока его провидцы не составят гороскоп, определяющий, подходящее ли для этого время.[37] Поэтому Пьетро должен произвести на свет сына, чтобы сохранить связь, существующую, по убеждению императора, между ними. Поэтому он должен жениться на этой женщине, которая, вероятно, ненавидит его, – на женщине, которая, возможно, не способна открыть свое сердце для любви…
37
Доказательством любопытной противоречивости человеческой натуры может служить то, что такой скептик и циник, как Фридрих, был способен верить в вопиющую чепуху. Однако именно таким он был. Женившись на Изабелле Английской, он отказался вступить с ней в сексуальный контакт до того дня и часа, который астрологи назвали самым благоприятным для зачатия ребенка (см. Канторович, там же, с. 407).