Сатирикон

— Спи, или я скажу отцу!

88. Ободренный этими рассказами, я стал расспрашивать старика, как человека довольно сведущего, о времени написания некоторых картин, о темных для меня сюжетах, о причинах нынешнего упадка, сведшего на нет искусство, — особенно живопись, исчезнувшую бесследно.

— Алчность к деньгам все изменила, — сказал он. — В прежние времена, когда царствовала нагая добродетель, цвели благородные искусства, и люди соревновались друг с другом, чтобы ничто полезное не осталось скрытым от будущих поколений. Демокрит[119], этот второй Геркулес, выжимал соки разных трав и всю жизнь свою провозился с камнями да растениями, силясь открыть их живительную силу. Евдокс[120] состарился на горной вершине, следя за движением светил; Хрисипп[121] трижды очищал чемерицей[122] душу, дабы подвигнуть ее к новым исканиям. Обратимся к ваянию: Лисипп[123] умер от голода, не в силах оторваться от работы над отделкой одной статуи; Мирон[124], скульптор столь великий, что, кажется, он мог в меди запечатлеть души людей и животных, не оставил наследников. Мы же, погрязшие в вине и разврате, не можем даже завещанного предками искусства изучить; нападая на старину, мы учимся и учим только пороку. Где диалектика? Где астрономия? Где вернейшая дорога к мудрости? Кто, спрашиваю я, ныне идет в храм и молится о постижении высот красноречия и глубин философии? Теперь даже о здоровье не молятся; зато, только ступив на порог Капитолия, один обещает жертву, если похоронит богатого родственника, другой — если выкопает клад, третий — если ему удастся при жизни сколотить тридцать миллионов, Даже учитель добродетели и справедливости, Сенат, обыкновенно обещает Юпитеру Капитолийскому тысячу фунтов золота; и чтобы никто не гнушался корыстолюбием, он даже самого Юпитера умилостивляет деньгами. Не удивляйся упадку живописи: людям ныне груды золота приятнее творений какого-нибудь сумасшедшего грека — Апеллеса или Фидия.

89. Но я вижу, ты уставился на картину, где изображено падение Трои, — поэтому попробую стихами рассказать тебе, в чем дело:[125]

Уже фригийцы[126] жатву видят десятую
В осаде, в жутком страхе; и колеблется
Доверье эллинов к Калханту[127] вещему.
Но вот влекут по слову бога Делийского[128]
Деревья с Иды. Вот под секирой падают
Стволы, из коих строят коня зловещего,
И, отворив во чреве полость тайную,
Скрывают в ней отряд мужей, разгневанных
Десятилетней бойней. Спрятались мрачные
В свой дар[129] данайцы и затаили месть в душе.
О родина![130] Мы верим: все корабли ушли,
Земля от войн свободна. Все нам твердит о том:
И надпись, что на коне железом вырезана,
И Синон[131], во лжи могучий на погибель нам.

Уже бежит из ворот толпа свободная,
Спешит к молитве; слезы по щекам текут:
У робких слезы льются и от радости,
Но страх их осушил, когда, распустив власы,
Нептуна жрец, Лаокоон, возвысил глас,
Крича над всей толпою, и метнул копье
Коню во чрево, но ослабил руку рок,
И дрот отпрянул, легковерных вновь убедив.
Вотще вторично он подъемлет бессильно длань
И бок разит секирою двуострою:
Загремели доспехи в чреве скрытых юношей,
Загрохотав, громада деревянная
Дохнула на троянцев чуждым ужасом.
Везут в коне плененных, что пленят Пергам,
Войну закончат хитростью невиданной.

Вот снова чудо! Где Тенедос[132] из волн морских
Хребет подъемлет, там вскипает гордый вал,
Дробится и, отхлынув, обнажает дно.
Так точно плеск гребцов в тиши разносится,
Когда по морю ночью корабли плывут
И громко стонет гладь под ударами дерева.
Мы оглянулись: вот два змея кольчатых
Плывут к скалам, раздувши груди грозные,
Как две ладьи, боками роют пену волн
И бьют хвостами. В море их гривы вольные
Налиты кровью, как глаза; блеск молнии
Зажег валы, от шипа змеи дрожащие…
Все онемели… Вот в повязках жреческих,
В одежде фригийской оба близнеца стоят,
Лаокоона дети. Змеи блестящие
Обвили их тела, и каждый ручками
Уперся в пасть змеи, стараясь вызволить,
Но не себя, а брата, в братской верности,
И за другого страх сгубил обоих детей.
К их гибели прибавил смерть свою отец,
Спаситель бессильный. Ринулись чудовища
И, сытые смертью, наземь увлекли его.
И вот, как жертва, жрец меж алтарей лежит,[133]
Жалея Трою. Так, осквернив алтарь святой,
Утратил помощь богов наш город гибнущий.

Едва взошла на небо Феба полная,
Ведя за лучистым ликом светила меньшие,
Как средь троянцев, сном и вином раздавленных,
Данайцы, отперев коня, выходят вон.
С мечом в руках, вожди их силы пробуют, —
Так часто, Фессалийский конь стреноженный.
Порвавши путы, мчит, и развевается
Густая грива, и голова закинута.
Обнажив клинки, щиты сжимая круглые,
Враг начинает бои. Тот опьяненных бьет
И превращает в смерть их безмятежный сон,
А этот, зажегши факел о святой алтарь,
Огнем святынь троянских с Троей борется.

90. Но тут люди, гуляющие под портиками, принялись швырять камнями в декламирующего Эвмолпа. Он же, привыкший к такого рода поощрению своих талантов, закрыл голову и опрометью бросился из храма. Я испугался, как бы и меня не приняли за поэта, и побежал за ним до самого побережья; как только мы вышли из полосы обстрела, я обратился к Эвмолпу:

— Скажи, пожалуйста, что это за болезнь у тебя? Неполных два часа говорил я с тобою, и за это время ты произнес больше поэтических слов, чем человеческих. Не удивительно, что народ преследует тебя камнями. Я в конце концов тоже наложу за пазуху булыжников и, если ты опять начнешь неистовствовать, пущу тебе кровь из головы.

— Эх, юноша, юноша, — ответил Эвмолп, — точно мне в диковинку подобное обращение: как только я войду в театр для декламации — всегда толпа устраивает мне такую же встречу. Но, чтобы не поссориться и с тобою, я на весь сегодняшний день воздержусь от этой пищи.

— Да нет, если ты клянешься на сегодня удержаться от словоизвержения, то отобедаем вместе…

* * *

Я поручаю сторожу моего жилища приготовить скромный обед…

* * *

91. …вижу: прислонившись к стенке, с утиральниками и скребницами в руках[134], стоит Гитон печальный, смущенный. Видно было, что на новой службе удовольствия немного. Стал я к нему присматриваться, а он обернулся и с повеселевшим лицом воскликнул:

— Сжалься, братец. Когда поблизости нет оружия, я говорю от души: отними меня у этого кровожадного разбойника, а за проступок, в котором я искренне каюсь, накажи своего судью как хочешь. Для меня, несчастного, будет утешением и погибнуть по твоей воле.

Опасаясь, как бы нас не подслушали, я прервал его жалобы. Оставив Эвмолпа, — он и в бане не унялся и снова задекламировал, — темным, грязным коридором я вывел Гитона на улицу и поспешил в свою гостиницу. Заперев двери, я крепко обнял его и поцелуями вытер слезы на его лице. Долго ни один из нас не находил слов: все еще трепетала от рыданий грудь милого мальчика.

119

Демокрит — греческий философ-материалист V–IV веков до н. э.

120

Евдокс — математик, астроном и географ IV века до н. э., впервые доказавший шарообразность Земли.

121

Хрисипп — крупнейший философ стоической школы III века до н. э.

122

Чемерица — считалась лекарством против душевных болезней и средством, просветляющим разум.

123

Лисипп — один из крупнейших греческих ваятелей IV века до н. э. Его произведения отличались тщательной обработкой деталей.

124

Мирон — современник Фидия и Поликлета (V век до н. э.). Его статуи отличались необыкновенной живостью и разнообразием форм.

125

В чем дело. — Следует большое поэтическое произведение типа школьных стихотворных упражнений на заданную тему. Это — сокращенная парафраза второй песни «Энеиды» (ст. 13—267). Содержание двухсот шестидесяти пяти Вергилиевых гекзаметров сведено в этой поэме до шестидесяти пяти ямбических сенариев (шестистопных ямбов).

126

Фригийцы — троянцы.

127

Калхант — жрец-предсказатель в войске греков.

128

Бог Делийский — Аполлон, главное святилище которого было на острове Делос.

129

В свой дар… — то есть в деревянного коня.

130

О родина! — «Энеида», II, 241. Таким образом, Эвмолп заимствует у Вергилия даже самое обрамление «Энеиды», вкладывая свой рассказ в уста троянца.

131

Синон — грек, выдавший себя троянцам за будто бы обреченного на смерть греками.

132

Тенедос — остров напротив Трои, за которым укрылись греческие корабли.

133

…жрец меж алтарей лежит… — у алтаря Нептуна, где Лаокоон приносил жертву («Энеида», II, 201–202).

134

…с утиральниками и скребницами в руках… — Первый эпизод этой главы происходит в бане.