Скорее всего, забастовка не оказалась для С. Т. Морозова неожиданностью: она стала естественным продолжением событий 9 января 1905 года. Кровавое воскресенье произошло в Петербурге, но его последствия, как круги от брошенного в воду камня, стали распространяться по всей стране. Рано или поздно они должны были дойти и до Орехово-Зуева. На соседней фабрике, «у Викулы Морозова», рабочие бастовали с середины января. И всё же для предпринимателя это был весьма болезненный удар. Как было показано в предыдущих главах, Савва Морозов являлся для своих рабочих заботливым хозяином: обеспечивал их бытовые и культурные потребности, предоставлял бблыиую, нежели на других аналогичных производствах, заработную плату, отстаивал права рабочих на законодательном уровне. Рабочий поселок в Никольском по праву считался образцовым. Савва Тимофеевич был абсолютно уверен, что на его предприятиях рабочим живется хорошо и потому у них нет причин для недовольства. Д. А. Олсуфьев вспоминал: «Первым моральным ударом для Морозова была устроенная революционерами… забастовка на его фабрике в Орехове-Зуеве. Он себя мнил передовым фабрикантом, благодетелем рабочих, и вот у него… забастовка на фабрике. Этот случай произвел на Морозова угнетающее действие, — помню, я застал его совершенно подавленным и растерянным».[598]
Видимо, забастовка рабочих его фабрики заставила Морозова почувствовать свою уязвимость и, что еще хуже, хрупкость того, что было ему дорого.
Иллюзии Саввы Тимофеевича насчет большевиков развеялись задолго до 14 февраля. По словам знакомых, Морозов вопрошал: «Ну что творят эти антихристы, куда они ведут несчастных людей?»[599] Но забастовка окончательно убедила его: необходимо решительно прекратить финансирование их деятельности — не взирая на просьбы Андреевой или Горького. Впрочем, сделать это прямо ему было трудно. Пришлось пойти на хитрость.
Еще 20 февраля, когда в Никольском продолжалась стачка, Савва Тимофеевич отправил Горькому телеграмму: «Нездоров, несколько дней пробуду в Москве».[600] А вскоре по Москве и Петербургу поползли слухи о сумасшествии фабриканта. В советское время была распространена версия, согласно которой Мария Федоровна Морозова еще в ходе стачки отстранила сына от должности директора правления, после чего родственники едва ли не насильно заставили Савву Тимофеевича лечиться. Однако эту версию давно пора подвергнуть сомнению. Можно предположить, что слухи о сумасшествии были пущены родственниками Морозова намеренно — чтобы большевики оставили купца в покое, более не обращаясь к нему за средствами. Следует оговориться — это лишь предположение, но оно представляется довольно правдоподобным.
Слухи о сумасшествии коммерсанта достигли тех ушей, для которых предназначались. М. Ф. Андреева 13 апреля, говоря в одном из писем о Морозове, отмечала: «Вы можете себе представить, как за него страшно, как жаль его и как мне неудобно всё это неустройство, особенно сейчас (курсив мой. — А. Ф.). Я ничуть не удивилась бы, если мать и 3[инаида] Г[ригорьевна] объявят его сумасшедшим и запрячут его в больницу».[601] Л. Б. Красин уже в советское время вспоминал: «Ходили слухи, что мать собирается объявить его умалишенным, растратчиком и т. д. и что ему чуть ли не грозит ссылка за якшание с подозрительными элементами».[602] Для пущей убедительности в ход пошла пресса. Так, К. С. Станиславский тогда же, 13 апреля, писал жене — актрисе МХТ М. П. Лилиной: «Сегодня напечатано в газетах и ходит слух по городу о том, что Савва Тимофеевич сошел с ума. Кажется, это неверно».[603]
Внешне его «сумасшествие» выражалось в том, что Савва Тимофеевич стал избегать людей, много времени проводил дома, в полном уединении. Купец не желал никого видеть и не отвечал на корреспонденцию. Если же кому-то удавалось попасть в его дом и говорить с хозяином, они видели человека, находящегося на грани сумасшествия. Вероятно, с этой целью — продемонстрировать свое тяжелое нервное состояние — Морозов вызвал к себе находившегося в Петербурге горного инженера А. Н. Тихонова-Сереброва, который проводил разведки на его уральских владениях: «Дорогой Александр Николаевич. Я решил прекратить разведки ввиду соображений, которые сообщу Вам впоследствии, когда будете проезжать Москву, заезжайте ко мне. Мне хотелось бы пристроить Вас куда-нибудь на лето. Ваш Савва».[604] В воспоминаниях Серебров писал, что он приехал к Морозову и, будучи тайно проведен в спальню хозяина, застал того в самом плачевном виде. «С Саввой я столкнулся на пороге. Он как будто подслушивал, что делается в коридоре. С остриженной под машинку головой, в старом, прожженном папиросами халате и ночных туфлях, он был похож на арестанта. Затиснув меня в угол за шкаф, он быстро зашептал, оглядываясь по сторонам:
598
Олсуфьев Д. Л. Революция: Из воспоминаний о девятисотых годах и об моем товарище Савве Морозове, ум. 1905 г. // Возрождение. 1931. 31 июля (№ 2250). С. 5.
603
Станиславский К С. Собрание сочинений. В 8 т. Т. 7. Письма. 1886–1917. М., 1960. С. 310.
604
Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 2163. Оп. 1. Д. 67. Л. 1.