Вот, если кратко, мое возражение Вам.
С искренним уважением Михаил Лурье. Москва».
Кажется, мы далеко удалились от непосредственного героя повествования. И здесь, возвращаясь конкретно к генералу Григоренко, рассматривая вблизи размываемый временем образ, не обойтись без писем его друзей и сподвижников.
Бесценная реликвия
Игорь Рейф, Москва («Никогда не забудем мы врача Игоря Рейфа, его врачебные заботы обо всей нашей семье и прекрасные и умные его беседы со мной. Не забудем и его жену Зою». — П. Григоренко «В подполье можно встретить только крыс…», изд. «Детинец», Нью-Йорк, 1981 г.):
«Почти четверть века как бесценную реликвию храню я пачку писем Петра Григорьевича Григоренко из Черняховского специзолятора. Как обычно пишутся письма из тюрьмы? Справляются о здоровье, передают приветы, скупо, два-три слова, — о своем однообразно безрадостном житье-бытьё. И все. Как тут разговоришься, если каждое слово проходит жесткую цензуру.
Эти письма трудно было отнести к разряду «тюремных», настолько свободно и непринужденно держал себя мой корреспондент. Я порою забывал, что наш разговор ведётся не на равных, что бумага собеседнику выдается лишь по особым дням — «дням писем» — по унизительной куцей норме.
Надо видеть эти разнокалиберные, вырванные то ли из блокнота, то ли из ученической тетради полулистки или четвертушки с обязательным порядковым номером вверху (дабы тюремной администрации труднее было «заиграть» какой-то из них), исписанные ясным, без помарок, почерком — сплошь, без полей и без зазора между строчками. Ему приходилось беречь каждый сантиметр бумаги.
Судьба свела нас с генералом всего за несколько дней до его последнего ареста, когда я принес ему плоды своего полуторагодового труда под названием «Трансформация большевизма». Писал я на свой страх и риск, в полнейшем одиночестве, до момента, пока работа вдруг не зашла в тупик. Я понимал, что мне остро недостает оппонента, а еще лучше — единомышленника, с которым мы вместе, в две руки, дружно завершили бы эту рукопись. Такого единомышленника я и нашел в лице Петра Григорьевича, и это были самые, может быть, радостные минуты в моей жизни. Но, увы, скоротечные. В конце апреля 1969 г. в Ташкенте, куда он выехал на процесс по делу Мустафы Джемилева, его арестовали.
Мои обманутые ожидания, очевидно, не давали ему покоя и там, в психбольнице, куда он был заточен. Казалось бы, совсем не о том должен думать человек в таких нечеловечески тяжких условиях… Я приведу здесь лишь два отрывка из самых первых писем, которые, быть может, дадут представление о том, как бережно относился Петр Григорьевич к своим друзьям и сподвижникам, даже если они были чуть не вдвое его моложе.
«Черняховск. 7 июля 1970 г.
Дорогой Игорь!
Письму Вашему очень рад. Думаю, каждому человеку радостно сознавать, что он оставил хороший след в душе другого человека. Естественно, рад и я тому, что несмотря на то, что «наше знакомство было слишком беглым и коротким» (выражение Вашего письма), несмотря на то, что я был в то время слишком занят и не мог уделить Вам достаточного внимания (добавлю я), Вы не только запомнили наши встречи, но и сочли возможным посещать мой дом и писать мне письма. И Вы напрасно думаете, что я вас не запомнил. Запомнил и даже часто вспоминал Вас и спрашивал, как Вы поведете себя, узнав о моем аресте. Я почему-то был уверен, что это Вас не испугает. Рад, что не ошибся. Ваши замыслы я помню и рад, что Вы от них не отступились… Обнимаю Вас, мой молодой друг, желаю Вам больших успехов в искусстве[9] и в жизни.
Ваш П. Г.»
«Черняховск, 13.8.70 г.
Дорогой Игорь!
Вы прямо святой. Я вам доставил своим обещанием помощи одни сплошные неприятности, а Вы пишете: «Очень и очень сожалею, что нашим планам в отношении совместной работы так и не пришлось осуществиться». Я сожалею совершенно о другом. О том, что взялся помогать своими по сути ничтожными кибернетическими познаниями. У Вас специальность, масса материала и добрая половина готовой работы. Вы вполне могли бы обойтись без меня. И я, держа Ваши материалы и литературу у себя, фактически тормозил Вашу работу. Да и не знаю, все ли вернулось к Вам. Ведь у меня забирали все написанное на машинке или от руки и ничего не вернули. Все подшили в 25 томов, даже не читая. Подшили все газетные и журнальные вырезки. Так что я даже не знаю, не попали ли туда и Ваши. Я из-за этого очень казнился. Сам себя клял: «Вот так помог диссертанту». Вы хоть напишите, нет ли у Вас невосполнимых потерь. Я очень об этом беспокоился. Да и до сих пор неспокоен. Но вот после этого покаяния стало чуть полегче. Но на мой вопрос все же ответьте».