Бина жила в лачуге
на кривоватой улочке, водя
свою козу на выпас вдоль канав.
Никто не знал, кто Бина — женщина, мужчина:
грудь вроде есть, но и усы при этом,
горные ботинки.
Мальчишками мы силились дознаться,
не разглядим ли что-нибудь под юбкой,
но Бина редко разжимала ноги,
обмотанные длинными трусами.
Никто не знал, была ль она с мужчиной,
хотя б с животным, но, как говорят,
она учила старшую из трех сестер-американок,
как надо правильно доить козу,
твердя: «Зажми сосок в кулак, тяни сильнее,
не отпускай». Порой она ладонью накрывала
ей руку и последние движенья
проделывала с ней, чтоб дать той убедиться,
что можно выжать каплю из соска.
Ей скоро стукнет сто. Она проходит
вслед за козой и не глядит нам в лица.
ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ
У Пидио была жена
и по субботам занималась стиркой,
а сам он появлялся ровно в полдень
помочь ей с выжиманьем простыней.
Встав среди улицы,
он превращал их в длинных белых змей,
вода с которых капала на землю.
А нынче он остался без жены,
завел себе дрозда для утешенья
и коротает вечера на пьяцце
с двумя сапожниками — Джепи, Нано,
которым он тихонько напевает
«Страсть губит» из джордановой «Федоры».
ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ
Пожухлый лист не облетал с ветвей
безветрие, всю осень полный штиль.
Стволы пылали, словно фокарины[12].
В Мареккье, под горою, — монастырь,
давно заброшенный, где во дворе
полным-полно ореховых деревьев.
Мы с братом пробрались туда в дыру,
чтоб погулять под старыми стволами,
в которых дремлет розовая тучка.
Когда ж мы грянули в колокола, их гул
осыпал наземь старую листву.
И сразу стали голыми деревья.
ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
Лило сто дней как из ведра, и влага,
пробравшись по траве, между кореньев,
в библиотеке залила писанья,
что монастырь в своих стенах берег.
Когда ж настали солнечные дни,
Саят-Нова, молоденький монашек,
по лестнице втащил тома на крыши,
раскрыв их, чтобы солнце просушило
подмокшие страницы.
Весь этот месяц продержалось ведро,
и на коленях во дворе монашек
все ждал, чтоб книги подали хоть признак жизни.
И как-то утром слышит: по страницам
прошел под ветром будто шепоток
казалось, пчелы унизали крышу.
И он заплакал, слыша голос книг.
ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Безлюдно нынче в доме розоватом
у поля, где кипела суетня
и гомонили конские базары.
Скрежещут ставни, рушась на куски,
и персик в комнате пустил ростки
из косточки, оброненной когда-то.
Тут жили три сестры-американки,
семья Фафина, полудурка-бразильянца,
который, помню, в Генуе карету нанял
и заявился к ним спустя три дня,
без медного гроша в кармане.
Однажды старшую нашли под утро
утопшей в нашей речке, нагишом,
и только косы ей лицо закрыли,
вторая подалась в бордель Феррары,
а третью, волновавшую меня,
на празднике под звуки граммофона
повел мой брат, держа ее за плечи,
а я глазел, пока они кружили,
на желто-белые квадраты пола.
ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Два дня назад пришел ноябрь, и в воскресенье
упал такой туман — хоть режь его ножом.
Деревья выбелило инеем, поля, дороги
лежали будто в простынях. Но вышло солнце
и высушило мир, лишь в затененьях
еще покуда сыро.
Пинела занялся подвязкой лоз
жгутами из сухой травы, которую держал за ухом,
а я о городе рассказывал ему,
о жизни, что промчалась, будто миг,
о том, что я измучен страхом смерти.
Тогда он перестал шуршать пучками,
и стало слышно воробья вдали.
— Страшиться? — он сказал. — Смерть нам не докучает.
Она приходит в жизни только раз.
ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
Дождит — и, кажется, тебе промыло кости.
Град — и почудится, что будто в самом деле
кузнечики попрыгали на плечи.
Ну а туман все мысли гонит прочь,
и лишь незатухающие свечи
еще горят в мозгу.
Прошло три дня, как на поля и тропы
легли снега.
Мы с братом поутру
увидели огромные следы
неведомого зверя. Не медведь ли?
Они вели с окраины деревни,
а посредине площади исчезли,
как будто зверь вспорхнул оттуда ввысь.