Некоторые участники (включая меня самого) обнаруживали, что им назначено выступать одновременно на двух параллельно идущих семинарах. Однако всё это не могло испортить общей радостной атмосферы, типичной для подобных встреч.
Здесь обсуждалось всё - война в Ираке, общие проблемы глобализации, экология и трудовые права рабочих транснациональных корпораций, борьба с расизмом и социализм XXI века. Многообразие тем может дезориентировать, но в нем и состоит привлекательность форума. Именно здесь активисты профсоюзов могут узнать про экологические преступления своих работодателей, а борцы против расовой дискриминации получить представление об азах марксистской теории.
Подготовка форума в Найроби стоила дорого, поэтому оргкомитет вынужден был обратиться к корпоративным спонсорам, что вызвало острую полемику среди участников. Многие говорили, что более разумно было бы провести несколько менее масштабных мероприятий, сфокусированных на конкретных вопросах. Другие возражали, что пресса любит форумы, а обсуждение конкретных вопросов журналистов не возбуждает.
Впервые на форуме были заметны делегаты из Китая, представляющие различные неправительственные организации. Некоторые из них были вполне официальными структурами, напоминавшими всевозможные советские комитеты, создававшиеся для работы с западным гражданским обществом. Однако можно было услышать и очень откровенные выступления, особенно, когда зашла речь о последствиях вступления Китая во Всемирную торговую организацию - как выяснилось, даже в стране, завалившей весь мир дешевыми товарами, политика свободного рынка приводит к общеизвестным последствиям - разрушению мелкого бизнеса, потере рабочих мест, росту неравенства и увеличению бедности.
Из Венесуэлы приехала большая делегация - 62 человека. На форумах, проходивших в Латинской Америке, президент Уго Чавес был главной звездой. На сей раз, однако, Венесуэла была представлена не политическими лидерами, а активистами социальных движений. Денег на поездку у них тоже не было, а правительственная бюрократия в лучших демократических традициях отказала им в помощи: раз организации общественные, значит, тратить казенные деньги на них нельзя. Решение нашел Уго Чавес, предоставивший в распоряжение делегации списанный военно-транспортный самолет времен второй мировой войны. Делегация добиралась до Найроби три с лишним дня, совершив множество промежуточных посадок.
С некоторых пор критиковать социальные форумы стало модно в среде самих левых активистов. И в самом деле, огромная масса участников, рассеянная по множеству семинаров и мероприятий, уже не может объединиться вокруг единой ведущей темы, коллективная энергия распыляется, а идеология остается размытой. В Бамако группа интеллектуалов, объединившаяся вокруг известного экономиста Самира Амина, призвала исправить положение, укрепив организацию и политизировав форум, который должен был бы превратиться в своего рода новый «Интернационал». Однако такой подход вызвал серьезные возражения, причем не только среди представителей неправительственных организаций, но и со стороны политических активистов. Форум невозможно отделить от политики, но он не может стать политической организацией и не может её заменить. Политическая работа должна быть сделана, и если пока получается плохо, это ещё не повод переносить её на социальный форум, предназначенный для совершенно других целей.
Форум действительно перестал толкать движение вперед. Но, как выразился американец Джеймс Эрли note 1, на форуме мы видим социологию движения. Он отражает ту ситуацию, которая сложилась. Люди не просто могут здесь встретиться, обменяться информацией и даже договориться о сотрудничестве, но, общаясь с активистами из других стран, они получают эмоциональный заряд, который был бы невозможен, если бы на месте нынешних форумов проходили более эффективно организованные встречи интеллектуалов и лидеров.
С большой долей вероятности можно предположить, что на следующих форумах повторится то же самое. В нем ничего радикально не изменится, да и менять нет особой необходимости. Другое дело, что менять общество с помощью форумов - дело безнадежное. Реальные перемены произойдут благодаря социально-политическим кризисам, которые объективно назревают в целом ряде стран. Когда наступит время перемен, не будет нужды доказывать, как призывают идеологи социальных форумов, что другой мир возможен. Вопрос будет стоять только о том, окажется ли этот другой мир лучше или хуже нынешнего.
Cпециально для «Евразийского Дома»
«ВСТРЕТИЛИСЬ ДВА ВЫРОЖДЕНИЯ…»
Виктор Мизиано: В последнее время мы наблюдаем, как процесс консолидации власти приходит к попыткам создания того, что может быть названо новой официальной культурой. Точнее, иначе: мы наблюдаем, как культурный процесс в России превратился в сцену показа разных проектов официальной культуры, из которых власти предлагается выбрать нечто ей подходящее или создать некий приемлемый для нее конгломерат. Согласен ли ты с этим наблюдением?
Борис Кагарлицкий: Конечно… И свидетельство тому - фильмы «Дневной дозор», «Девятая рота», Биеннале современного искусства, ряд явлений в архитектуре и т.д. и т.п… Однако же самым большим культурным проектом власти, как это ни парадоксально, является реконструкция Большого театра. Вроде бы ничего нового не создается, однако сама идея того, что нужно взять нечто старое, вложить в это огромные деньги, реконструировать и предъявить как свое, представляется мне своего рода программным концептуальным заявлением. Реконструированный Большой театр как некий целостный объект - это образ государственного искусства, каким оно будет через семь-восемь лет, некий образ того, как власть хочет видеть себя в искусстве и каким оно видит искусство в себе, перефразируя Станиславского. Сюда относится и то, что там будут показывать, как это будут показывать, как это будет выглядеть и как это будут презентировать…
Объяснения всему этому лежат на поверхности. Во-первых, когда бюрократия начинает создавать искусство, оно получается, по меньшей мере, вторичным. Во-вторых, раз осваиваются большие бюджеты, то, значит, надо показать нечто масштабное, основательное, серьезное. Надо, чтоб была позолота, чтоб мрамор был; должны быть виньетки, должно быть много дорогой краски потрачено… Вот тогда видно, что старались, что деньги потрачены недаром. Неважно, что настоящие материалы, может быть, украдены и заменены суррогатом, который стоит гроши. Главное, что работа и вложение средств были наглядно продемонстрированы.
Впрочем, есть и другой, внебюрократический момент. Дело в том, что под лозунгом модернизации в России и вообще в современном мире мы сегодня наблюдаем реакцию. Специфика современной реакции состоит в том, что она говорит языком модернизации, употребляет терминологию, которая изначально была характерна для левого дискурса или, по крайней мере, для леволиберальных кругов. Это такие понятия, как «прогресс», «реформа», «преобразование», «обновление», «перемены». Драма происходящего в конце XX - начале XXI века заключается в том, что эта лексика освоена, использована и в значительной мере «занята» - силами, которые традиционно выступали с противоположных позиций. Это четко осознанный проект социального реванша, возвращения в прошлое, отмены того, что было достигнуто в XX веке. Однако для того, чтобы продать миру, пережившему XX век, идею возвращения в век XIX, конечно, нужно использовать лексику, уже отработанную в XX веке. В этом смысле очень характерно, что, с одной стороны, говорят о модернизации, а с другой стороны, осуждаются и отметаются все те идеи, лозунги и даже структуры, которые послужили основой для модернизации.
В результате, во-первых, на эстетическом и на культурном уровне - точно так же, как и на политическом, - официоз оказывается принципиально, программно неискренним. Можно быть очень злым, но искренним. Можно говорить чудовищные вещи, но в этом тоже может быть некое обаяние. Дикарь может быть обаятельным. Лгущий бюрократ не может быть обаятельным. Поэтому мы сталкиваемся с этой проблемой фундаментальной неискренности, которая заложена в основу проекта. Второй аспект этой проблемы связан с тем, что данный проект глубоко реакционен в культурном плане, так как он противостоит новаторству. Отсюда возникает очень любопытная ситуация, когда новаторство в технологиях, причем прежде всего в технологиях воспроизведения, соединяется с полным эпигонством, вторичностью или отсутствием содержания на фундаментальном уровне. И это относится к искусству, к политике, к рекламе - к чему угодно.