Наверное, надо еще добавить, что автомобили мама не покупает. Она берет их в аренду или попросту угоняет, а потом, разумеется, бросает на месте аварии, как только убедится, что новая семья приняла меня в свои объятия.
Но на этот раз все будет иначе. Мы с тобой будем вдвоем – только ты и я, и мы придумаем новые игры. Мы будем сестрами: ведь в наших жилах теперь течет одна кровь. Мы будем сестрами, и даже больше того. Мы будем бегать по музейным залам, хохоча и хлопая в ладоши, пока за нами не погонятся охранники. Мы будем стоять на улицах, притворяясь статуями, и пугать прохожих, внезапно сдвинувшись с места. Мы будем смелыми и дерзкими, мы будем вытворять такое, чего до нас никому и в голову прийти не могло, и все это – только вместе, только вдвоем.
Хочешь, мы с тобой заключим договор? Я тебе расскажу все остальное, чего ты еще не знаешь. Все до последнего, Лора! Даже самое неприятное. А ты за это просто откроешь глаза и встанешь наконец, соня ты эдакая! А потом будет кофе с булочками и мои губы – на твоих, и я снова вдохну в тебя жизнь.
Слушай же, как это было. Слушай и знай: это чистая правда.
Все прошло в точности по нашему обычному сценарию – все, кроме финала. После аварии мама всегда выскакивает из машины, изображая смятение, и зовет на помощь отца семейства – точь-в-точь, как позвала тогда твоего отца: «Помогите мне, пожалуйста, сэр! Моя дочка осталась в машине! Я не знаю, что делать! Нет-нет, «Скорую» вызывать не надо. Просто помогите мне вытащить дочку, а не то она задохнется!»
Она говорит, что надо не просто кричать в толпу, а обращаться к человеку лично, и тогда он почти наверняка исполнит просьбу. Ну не странно ли? Это прямо как волшебство, вроде того, какое приписывали ведьмам: если ведьма знает твое имя, она может заставить тебя сделать все что угодно.
Ах, если бы это было правдой, я бы заставила тебя проснуться!
Моя роль в этом сценарии – притвориться совсем слабенькой, когда меня вытащат из машины, а потом прийти в себя и буквально ожить на глазах, как только отец и дочь примутся вокруг меня хлопотать. Моя роль – заглядывать им в лицо, доверчиво хлопая ресницами, и с первого взгляда обворожить их своей простодушной кротостью. Я так им благодарна! А мама – о, какая она красивая! Она даже умудряется заплакать, и одна-единственная хрустальная слезинка сбегает по ее щеке. Но нужно разобраться с машиной, и тут наступает решающий момент: «Отпустить мою дочку к вам гости? О, так, значит, ваша квартира (или вилла, или замок) совсем рядом? Ах, это так неожиданно и так мило с вашей стороны!»
И больше они мою маму не увидят. В конце концов, она, конечно, за мной придет, но я выберусь из дома украдкой, словно вор, под покровом ночи.
Дальше все происходит так же, как было с твоей семьей.
• Во-первых, я сообщаю, что номера маминого мобильника я не знаю. «Понимаете, она недавно купила новый телефон, потому что старый украли, и теперь у нее новый номер». И очаровательно плачу, сокрушаясь о своей глупости. Ты, наверное, решишь, что я хвастаюсь, но очаровательно плакать – это большое искусство, и я много упражнялась. Когда плачут по-настоящему, это почти всегда безобразно.
• Устоять перед моим обаянием невозможно. Опять-таки, не подумай, что я хвастаюсь. Если прожить столько, сколько я, можно стать очень обаятельной. Беседуя с твоим отцом, я вставляю в речь французские слова. У меня идеальные манеры. Я непременно мою за собой посуду после еды. Я навсегда застыла на грани между детством и отрочеством: мне никогда не исполнится тринадцать. Ближе к ночи я эффектно падаю в обморок, чтобы показать, как велика моя душевная боль – и как я старалась скрывать ее до последнего, чтобы не огорчить хозяев дома. Когда меня приводят в чувство, я делаю вид, что донельзя смущена своей слабостью. Я что-то лепечу в полубреду и, забывшись, перехожу на французский. И все умиляются, глядя на белокурую малышку, которая со слезами на глазах просит прощения en français[2].
• Когда твоя семья начинает расспрашивать о моих родителях, я роняю намеки на оставшегося в Европе отца-тирана, богатого, как Крез, и мельком упоминаю, как настрадалась моя мать при разводе.
• Как только все приходят к выводу, что мать меня попросту бросила, раздается звонок. Моя мама попала в больницу. Ее скоро выпишут, но пользоваться телефоном ей нельзя: надо соблюдать режим. Ей очень совестно доставлять незнакомым людям такие неудобства, но не могли бы вы оставить ее дочь у себя до утра или, в самом крайнем случае, до завтрашнего вечера? Твой отец понимает, что соглашаться не стоит, но все-таки соглашается. Он кладет трубку и пересказывает разговор, смущаясь, что не проявил должной твердости, – но что сделано, то сделано.
• Проходит несколько дней, и вот наконец звонит мой таинственный отец из Европы. Моя мать безответственна и опасна, заявляет он, а его дочь так крепко подружилась с вашей, что грех разлучать их. Он просит оставить меня в семье на все лето и предлагает солидную сумму (пять тысяч долларов!) на покрытие расходов. В противном случае он пришлет мне билет на самолет, и я смогу вернуться домой сама. Правда, я боюсь летать, но я уже достаточно взрослая: давно пора перерасти этот детский страх. (От имени отца всякий раз звонят разные люди, а европейскую страну мы выбираем в зависимости от того, какой акцент лучше удается очередному наемному актеру.)
Разумеется, это срабатывает не каждый раз, но ты не поверишь, как часто все удается. Отцы, растящие дочек без матерей, проводят дома не так уж много времени, и им не по душе, когда дочь целыми днями просиживает в огромной квартире одна. Конечно, они доверяют слугам, но аристократическая и слегка наивная дочь богатого европейца – куда лучшая компания для девочки-ровесницы. К тому же летом, знойным и душным летом, так часто хочется перевернуть все с ног на голову, поменять все правила…
Помнишь, как мы впервые поднимались на лифте в твою квартиру? Я стояла у тебя за спиной и любовалась твоим отражением в хромированной стенке подъемника. Ты была невероятно красива; наверное, именно в тот миг ты похитила мое сердце. Глядя на выбившуюся из твоей прически прядку волос цвета темного меда, погружаясь взглядом в твои янтарные глаза, влажные и сияющие, я едва не сомлела – так мне хотелось придвинуться к тебе ближе, вложить свою липкую от жары ладошку в твою руку. Ты заметила, что я смотрю, и чуть приподняла уголки губ. Как будто две школьницы обменялись записками прямо под носом учителя.
Потом мы вошли в твою квартиру с большими окнами, выходящими на парк, и кондиционером, от которого веяло таким холодом, что волоски у тебя на руках встали дыбом. Ты повела меня прямо в свою комнату. Я прилегла на твою кровать, притворяясь, что еще не пришла в себя после аварии, и уткнулась носом в подушку, чтобы вдохнуть твой запах – запах земляничного шампуня и духов «Хелло Китти». Ты включила айпод и поставила песню, которой я прежде ни разу не слышала, о какой-то девчонке, оплакивающей свою разбитую любовь. Я стала расспрашивать о книгах, стоявших на твоей полке и тоже прежде не виданных – о черных дырах и астрофизике. Еще там была книга Карла Сагана «Мир, полный демонов: наука – как свеча во тьме», и при виде этого названия я вздрогнула, испугавшись разоблачения.
– Когда я вырасту, хочу полететь в космос, – сказала ты. – Это ведь последняя великая тайна, не считая океанского дна. Я хочу себе такой же костюм, как у Железного Человека. И хочу увидеть то, чего до сих пор никто еще не видал.