— А это кто такой?
— Детектив Хейз, — ответил Карелла.
— Симпатичный, — равнодушно заметила Ида. — А что у тебя с волосами? Откуда эта белая прядь?
Хейз дотронулся до виска.
— Старею.
— Долго еще она? — спросил Карелла.
— Кто ее знает. Она не привыкла спешить. На нее большой спрос. Ты же знаешь, она — Леди. А леди любят приятное обхождение. С ними надо побеседовать для начала.
— Ты, должно быть, теряешь на ней много денег.
— Я беру за нее втрое дороже.
— И она стоит того?
— Если платят, значит, наверное, стоит. — Она снова взглянула на Хейза. — Могу спорить, тебе никогда не приходилось платить за любовь.
Хейз спокойно встретил ее взгляд. Он понимал, что для нее это всего лишь разговор на профессиональную тему. Все проститутки и бандерши, с которыми ему приходилось сталкиваться, болтали о сексе так же непринужденно, как обычные женщины о тряпках или детях. Он ничего не ответил.
— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросила она его.
— Шестьдесят, — ответил он, не моргнув глазом.
Ида рассмеялась.
— Ах ты, паршивец. Мне только сорок пять. Заходи как-нибудь после обеда.
— Спасибо.
— Шестьдесят, — ухмыльнулась она. — Я покажу тебе шестьдесят.
Наверху открылась и закрылась дверь. Из коридора послышались шаги. Ида посмотрела наверх.
— Она освободилась.
По лестнице спустился мужчина. Он робко заглянул в гостиную и вышел через парадную дверь.
— Пошли, — сказала Ида и поглядела, как встает Хейз.
— Здоровый парень, — заметила она будто про себя и направилась к лестнице впереди детективов. — Надо бы с вас получить за ее время.
— Мы всегда можем отвезти ее в участок, — сказал Карелла.
— Я шучу, Карелла. Ты что, шуток не понимаешь? Как тебя зовут, Хейз?
— Коттон.
— Неужели твой приятель не понимает шуток, Коттон? — Она задержалась на ступеньке и обернулась к Хейзу. — Так этим ножкам шестьдесят лет?
— Семьдесят, — ответил Хейз, и Карелла расхохотался.
— Вот паршивец, — сказала Ида, но не удержалась и тоже хихикнула. Они оказались в коридоре. В одной из комнат девушка в кимоно, сидя на краю кровати, делала себе маникюр. Двери остальных комнат были закрыты. Ида подошла к одной из закрытых дверей и постучала.
— Si? Кто это? — ответил мягкий голос.
— Я, Ида. Открой.
— Одну минуту, per piacere[26].
Ида недовольно поморщилась, но пришлось подождать. Дверь открылась. Женщине, стоявшей в дверном проеме, было по меньшей мере года тридцать два. Черные волосы обрамляли спокойное лицо с глубоко посаженными карими глазами, в которых таилась грусть. В осанке ее чувствовалось благородство: гордо посаженная голова, отведенные назад плечи, рука, изящно придерживающая кимоно на высокой груди. В ее глазах был страх, словно каждый миг таит в себе опасность.
— Si? — спросила она.
— К тебе два джентльмена, — сказала Ида.
Та с мольбой посмотрела на Иду.
— Опять? Пожалуйста, синьора, не надо. Прошу вас. Я так…
— Кончай спектакль, Марсия. Они из полиции.
Страх улетучился из глаз Марсии. Рука упала с груди, и кимоно распахнулось. В осанке и лице не осталось и тени благородства. Возле глаз и у рта обозначились морщинки.
— Что мне хотят пришить?
— Ничего, — ответил Карелла. — Нам надо поговорить.
— Это все?
— Все.
— Вваливаются какие-то копы и думают…
— Угомонись, — прервал ее Хейз. — Нам надо поговорить.
— Здесь или внизу?
— Где хочешь.
— Здесь. — Она отступила, и Карелла с Хейзом вошли в комнату.
— Я вам нужна? — спросила Ида.
— Нет.
— Я буду внизу. Коттон, выпьешь перед уходом?
— Нет, спасибо.
— В чем дело? Я тебе не нравлюсь? — Она кокетливо склонила голову набок. — Я могла бы тебя кое-чему научить.
— Я от тебя без ума, — сказал Хейз, улыбаясь, и Карелла бросил на него удивленный взгляд. — Просто боюсь, ты умрешь от переутомления.
— Ну паршивец, — рассмеялась мама Ида и вышла. Из коридора донеслось ее добродушное ворчанье: «Это я умру от переутомления!»
Марсия села, скрестив ноги совершенно не подобающим леди образом.
— Ну что у вас? — спросила она.
— Ты давно здесь работаешь? — начал Карелла.
— Около полугода.
— Прижилась?
— Прижилась.
— Никаких неприятностей за это время не было?
— Что вы имеете в виду?
— Размолвки? Ссоры?
— Как обычно. Здесь двенадцать девушек. Кто-нибудь всегда вопит, что у нее стянули заколку. Вы же знаете.