Я могу лежать на спине, умница эта Грудастая. Что-то красное лижет свод. Это поле маков на солнце. Опиум. У них есть маковые поля. Дали бы мне покурить, я еще не пробовал. Нога страшно раздулась, для меня уже не остается места.
Пить. Почему так пухнет язык?
Не вздумай закрыть глаза. Эти клыки только того и ждут. Не за… Я должен бодрствовать, они все уже спят и даже не подозревают, где нашли приют, — заснули прямо в пасти. Нет, это грот… Нет, пасть. Несут. Привязали к бамбуку. Ночь. Но все видно, потому что вокруг факелы. Нечего бояться. Уже ничего не болит. Но я жив. Это я знаю точно. Щель в скале. Из глубины клокотание, шумит река. Жаба становится на колени и кричит, голос медленно возвращается, изменившийся, басовитый. Беседует с духами. Ему дают факел, он бросает его внутрь — прокатился подземный раскат грома и над щелью встали высокие столбы огня. Мео падают ниц, бьют поклоны. Это наверняка тот грот с гробницами королей, они хотят туда меня бросить. Ничего со мной не случится, я плюхнусь в воду, в холодную воду…
Медленное падение, становится все светлее. Я оказываюсь в белом зале. Это не лед, это соль. Фигура, высеченная на алтаре, словно из помутневшего стекла. Да ведь это же Величка[3], коридоры, вагонетки с глыбами нарубленной соли. Это все на обмен. Килограмм за пару ушей. Уши. Часто нанизанные, как инжир на прутике. Из динамика льются объяснения: индейцы сдирают скальпы, в пограничных районах Бирмы побежденным отрезают носы. Даяки коптят целые головы. Мео… отрезают уши… как доказательство. Чего я так испугался? Сердце лопается. Светлое пятно. Где я? Грот королей… Нет, обычный грот, рядом спят мео. Уже возвращаются летучие мыши, попискивают вверху. Уже концы клыков порозовели. Не закрылась ты, пасть.
— Я буду жить, — шепчет он запекшимися губами, — буду жить. Но как меня зовут?
Какая мука, когда вот так чего-то не можешь вспомнить. Ведь я же знаю, что я существую. Живу. Фамилия? Моя фамилия, мама, мамочка.
Издалека доносится еле слышное: «Робусь, береги себя…»
Берегу, мама. Только мне страшно хочется пить. Ага, я уже вспомнил. Роберт Маляк. Меня похитили мео. Я проснулся, потому что мне надо себя спасти. Нога, отравленная пика на тропинке. Нога не болит, но она давит на меня, вползает на грудь, камнем ложится на сердце. Пора от нее избавиться. Вшивый спит рядом, у него есть нож. Я придержу ножны одной рукой, ведь у меня же теперь руки свободны. Только осторожно, чтобы он не звякнул. А теперь пырнуть, ткнуть острием в бедро. Нет сил, руки как ватные. Ведь ты же ее не сможешь отрезать, а просто истечешь кровью… Надо проколоть в нескольких местах, чтобы мог выйти гной, ты спасешь себя, Робусь.
— Нет сил, — жалуется он со стоном.
Есть. Ты справишься, сумеешь.
Маляк в отчаянии садится, поднимает руками нож и втыкает его в бедро. Тот входит, как в глину. Боли нет, хотя он чувствует удар в мышцах. С яростью Роберт колет ногу — ни кровь, ни гной не текут. Он дырявит ее, как врага. Смертельный бой. Нога уже стала чужой. Она не принадлежит мне. Я ею не владею. Скоро она заберет меня с собой.
— Ты, гниющая падаль! — Его вопль заполняет весь грот.
Мео вырвали у него нож. Потом вытащили Роберта к выходу из пещеры, усадили спиной к скале.
Как же ярок этот свет. Такое сияние, прямо глазам больно.
Слышен шум далекого водопада. Большая кривизна падающей воды, шумящая масса холода, окруженная водяной пылью.
Сияет радуга, появляются образы и уплывают, прежде чем успеешь их разглядеть. Жизнь, моя жизнь.
Мео сидят на корточках вокруг, смотрят ему в глаза с собачьей готовностью. Роберт руками показывает на рот. Смышленый всовывает ему комок риса так глубоко, что он почти давится. Кашляет и выплевывает рис им под ноги. Слово. Должно быть какое-то слово.
— Вода. Вода… Szuej, l’eau… Water… Нет, не то.
Откуда-то из глубины всплывает.
— Aqua, — хрипит он, — aqua.
— Ака. Ака, — отвечают меосы хором, лица у них сосредоточенные.
— Ака. Ака, — повторяют они еще раз.
Они хотят мне помочь, что-то посоветовать. Они думают, что я зову своего бога. Зову…
Веслав Роговский