Никогда, ни разу, они не заставили его стыдиться того, что он на ней женился. Наоборот, отец восхищался Маргарет, ее смеющимися голубыми глазами, тем, как она поддразнивала Энрике, как внимательно выслушивала его, Гильермо, анекдоты. В свою очередь, он испробовал на ней привычную уловку — лесть, по своему обыкновению преувеличенно восторгаясь тем, кто проявлял хотя бы малейшую склонность к творчеству. Он заявил, что в ее картинах и фотографиях виден настоящий талант, и настаивал, что ей нужно больше заниматься искусством, что необходимо упорно трудиться, и тогда она точно добьется мирового признания. Он игнорировал тот факт, что у Маргарет не было свободного времени, чтобы стать второй Мэри Кассат[39]; каждый раз ей едва удавалось выкроить полчаса, чтобы сделать себе прическу — задача куда более важная для работающей нью-йоркской женщины, чем воплощение художественных идей.
Роуз тоже хорошо относилась к Маргарет, насколько она вообще могла хорошо относиться к женщине, вытеснившей ее с первого места в сердце сына. Сабасы также всегда очень мило, хотя и неизменно снисходительно, отзывались о Коэнах:
— Они и впрямь очень умны, гораздо умнее, чем позволяют себе казаться, — говорил его отец, и Энрике знал, что он может с таким же успехом иметь в виду просвещение пролетариата. — И, как все евреи, — добавлял отец со своим вывернутым антисемитизмом, — они очень трепетно относятся к культуре. Ходят во все музеи, смотрят все серьезные спектакли, покупают все важные книги. Уж не знаю, читают ли они их, но они их покупают. Бог знает, что они из всего этого извлекают, но они поддерживают искусство и культуру, да благословит их за это Господь, — отмечал Гильермо с одобрением и приязнью, будто речь шла о преданном слуге семьи.
— Они очень щедры к Маргарет, — с вымученной улыбкой добавляла мать Энрике, словно ей пришлось приложить много усилий, чтобы выдумать эту похвалу. — Это чудесное качество. Многие люди с такими же финансовыми возможностями не спешат помогать своим детям. — Но потом она не удержалась и добавила: — Ее мать — одна из тех женщин, которые всегда молодятся, ты заметил? Делают вид, что все еще юные девушки. Мне-то на самом деле все равно… — Еще одна вымученная улыбка, будто она не могла найти слов, чтобы завершить характеристику. — Мне кажется, очень важно вовремя смириться со своим возрастом, — вместо этого сказала она и улыбнулась с мрачной снисходительностью, словно это наблюдение, хоть и болезненное, было вселенской мудростью, а не выражением ее зависти Дороти, которой не приходилось помещать размер своего платья в капсулу времени.
Энрике не понимал, что за снисходительностью его родителей скрывается их неуверенность в себе. Он разделил их взгляды на Коэнов с бездумной верой коммуниста. Но, какие бы мысли ни приходили ему в голову, сердцем он чувствовал, что между парами родителей идет скрытая борьба за душу их с Маргарет семьи. Чтобы Энрике считался идеальным сыном, можно было временно простить ему и работу сценаристом, и то, что его жена трудилась в «Ньюсуик», но в итоге он должен был стать успешным романистом, она — выдающейся художницей, а их брак — союзом двух творцов, подобно Гильермо и Роуз. Чтобы Маргарет считалась идеальной дочерью, Энрике должен был зарабатывать столько денег, чтобы произвести впечатление на друзей Дороти и Леонарда по гольф-клубу — не восемьдесят тысяч в год, что приводило в восторг только самого Энрике и его коллег-фрилансеров, но миллионы и миллионы долларов, чтобы люди оборачивались им вслед в синагоге «Бет-Эль». По крайней мере, он должен был зарабатывать достаточно, чтобы Маргарет могла в случае чего бросить работу, хотя Энрике подозревал, что Дороти затмила бы всех матерей Грейт-Нека, и феминисток, и нефеминисток, умудрись ее дочь родить второго ребенка и при этом продвинуться до главного художественного редактора «Ньюсуик».
Только Салли — безумная, веселая Салли Уинтроп с пухлыми губами, чьи предки приплыли на «Мэйфлауэре» и на протяжении многих поколений ни разу не мечтали изменить устройство американского общества, — только она, казалось, имела представление, какое будущее могло дать волю его задушенным желаниям. Она предлагала секс, деньги, скоростные автомобили и жизнь, свободную от коммунистических и капиталистических оков. Правда, в этой жизни не было места кое-чему еще, а именно его сыну Грегори. Он был не очень крупным, этот двадцатимесячный сын Энрике. Теплый комок мягкой плоти, младенец с соской — точь-в-точь как тот, из рекламы детского питания, крошечный борец сумо, уверенно переваливающийся в песочнице на Вашингтон-сквер, круглолицый, с огромными невинными голубыми глазами, ребенок, который очень рано заговорил и, кажется даже начал различать буквы. Энрике с трудом сдерживался, чтобы не надоедать другим хвастливым отцам рассказами о зарождающемся гении сына. Тщеславие и чувство превосходства — это у Сабасов было семейное. Он отказался от этих чувств. Кроме того, он попытался забыть, каким глубоким покоем наполнялся всякий раз, когда держал сына на руках, или тот прижимался к его груди в своей «кенгурушке», или, свернувшись клубком, засыпал на плече. В последнее время Грегори часто сидел рядом с Энрике на ковре в гостиной, терпеливо играя с деревянными кубиками, пока отец ликовал и ругался, наблюдая за игрой «Никс». Грегори то и дело с любопытством поглядывал на экран и, в зависимости от того, стонал Энрике или аплодировал, комментировал: «Плохо» или «Хорошо».
39