У Маргарет созрел ответ, когда в запасе оставалось семнадцать часов. Энрике поднимался по лестнице с кружкой кофе из «Дин энд Делука» — необходимой ему дозы кофеина.
— Пух, — позвала она, услышав его шаги: она делала так всегда с тех пор, как они въехали в этот дом после рождения Макса. Тронутый теплом ее интонации, Энрике не сразу откликнулся. — Это ты? — В ее голосе, хриплом из-за слез от химиотерапии, прозвучала обеспокоенность его молчанием. — Я хочу тебя кое о чем попросить, — сказала Маргарет, когда он появился на пороге.
Обнаженная, если не считать черных трусов, она старалась придвинуть к себе штатив с болтающимися на нем мешками с медикаментами. На ее изможденном теле не осталось живого места от уколов, вливаний, операций, торчащих в разные стороны катетеров. После четырнадцати месяцев химиотерапии кожа истончилась и сморщилась. Маргарет безуспешно пыталась надеть белую футболку. Энрике помог ей справиться с грудным катетером, продел в рукава пакеты с растворами, а затем — ее тонкие руки, натянул футболку, чтобы прикрыть все раны. В процессе этих сложных маневров Маргарет сказала:
— Сделай мне одолжение, Энди. Ты не мог бы выяснить, возможно ли похоронить меня в Грин-Вуде[25]?
Она выглядела по-детски смущенной, словно в ее просьбе было что-то неприличное.
— Конечно… — согласился Энрике. — А почему это может быть невозможно?
— Потому что у этого места особый статус. Я тебе говорила. Там похоронили Кэти, помнишь?
— Да-да, конечно, я помню, — поспешно подтвердил Энрике. По опыту он знал: если Маргарет кажется, что он ее не слушает, она обижается так сильно, что со стороны легко подумать, будто для Энрике слова жены — пустой звук. Такая болезненная восприимчивость была еще одним следствием ее отношений с матерью. Очень часто Дороти, задав Маргарет вопрос, тут же сама на него и отвечала, не давая дочери вставить слово, а когда та наконец ее поправляла, в голове матери в половине случаев оставался ее собственный ответ, а не версия Маргарет. С точки зрения боязни быть неуслышанной Маргарет вышла замуж за правильного человека. Энрике умел почти дословно запоминать реплики собеседника, и эту способность он когда-то считал своей большой удачей. К сожалению, позже он убедился, что этот дар не всегда ценится друзьями и родственниками, а в деловых отношениях его существование вообще не признавали.
— Ты говорила, что между историческими захоронениями есть свободные участки. Разве Кэти не…
— Так было два года назад. Может быть, теперь это запрещено. Уже тогда оставалось очень мало свободных мест и говорили, что скоро на кладбище прекратят захоронения и закроют для посетителей. Я даже подумывала, не купить ли участок, но…
Маргарет махнула рукой, и Энрике понял, что речь идет о периоде ремиссии, когда покупка места на кладбище казалась бы чересчур пессимистичной.
— Я все узнаю.
Он хорошо помнил, как мужественно и смиренно Маргарет встретила смерть Кэти, юной матери двух малышей, с которой они познакомились и подружились в группе поддержки раковых больных. Маргарет ходила на похороны вместе с группой, без Энрике. Она вернулась, полная жалости к детям Кэти и благодарности, что сама прожила достаточно, чтобы увидеть Грега и Макса почти взрослыми. Тихая улыбка, слезы, звонкий, хоть и прерывающийся голос. На ее лице читались любовь и печаль, привязанность и скорбь. В тот момент Маргарет действительно казалась генералом, командующим тем, что пугает и разбивает человеческие сердца. Ей искренне понравилось место, где похоронили Кэти. Грин-Вуд, кладбище XIX века в Бруклине, с его холмами, двухсотлетними кленами, выщербленными надгробиями, выглядело гораздо привлекательнее, чем прозаическое единообразие ровных белых плит покойных Коэнов в Нью-Джерси. Элегантность Грин-Вуда и его близость к обожаемому Маргарет Манхэттену примирили ее со смертью Кэти и со смертью вообще: на этом кладбище человек будто вновь оказывался среди красоты и изящества. Энрике понимал, почему Маргарет хотела, чтобы ее похоронили именно там.
25
Кладбище