— Мы ведь накормили тебя обедом, хоть тебе и не пришлось для этого петь[29].
Энрике ушел, чувствуя себя неблагодарным и ни на что не надеясь. Но, возвращаясь домой по холодным улицам — вдоль голых деревьев Девятой, мимо аккуратно закрытых мусорных мешков возле магазинов на Юниверсити-плейс, по засыпанной мусором Восьмой, — он решил, что, невзирая на все обескураживающие знаки, он все-таки позвонит Маргарет. Ее откровенные жалобы на мужчин подарили ему безумную надежду, и даже если его ждет неудача, такой неудачи можно не стыдиться. Он опубликовал два автобиографических романа, в которых рассказал о себе немало неприглядной правды. Над ним издевались в газетах и журналах, некоторые читатели на встречах смеялись ему в лицо. И если Маргарет подшучивала над человеком, который ей, безусловно, нравился — над самоуверенным Филом, — то какая разница, если он, Энрике, еще раз выставит себя на посмешище?
Это мужество обреченного поддерживало его, когда он набирал ее номер и приглашал куда-нибудь сходить. Теперь, когда час их встречи приближался, у него опять начали сдавать нервы. Его решение, что надеть, менялось в зависимости от того, как он оценивал перспективы предстоящего свидания. Чем сильнее портилось настроение, тем мрачнее становился цвет брюк. В конце концов он остановился на черных джинсах и черной водолазке. К такому комплекту подошло бы черное пальто, но у него было только одно — защитного цвета, купленное в армейском магазине.
Маргарет позвонила по домофону в 7.43 — как и было условлено, он должен был спуститься, чтобы пойти вдвоем в ресторан. Энрике эта договоренность не нравилась. Маргарет отвергла его предложение зайти за ней, словно он сказал глупость. Дурной знак, решил Энрике. Тут начинало попахивать дружбой, а не романтикой, хотя географически ее план был более рационален — они договорились пойти в «Баффало Род-хаус» возле Шеридан-сквер, и Маргарет все равно нужно было пройти мимо дома Энрике. Она должна была прийти тринадцать минут назад. Энрике прочитал множество романов, где говорилось, что женщинам свойственно немного опаздывать; однако к 7.35 он был убежден, что она его продинамила. Когда же запищал домофон, Энрике воспринял это как драматический поворот судьбы.
Он скатился с пятого этажа. Несмотря на морозный воздух, лоб покрылся испариной. Он кое-как поздоровался с Маргарет. Энрике колебался, целовать ее — хотя бы целомудренно в щеку — или нет, и, дабы избежать неловкости, заторопился к месту назначения.
— Давай поскорее двинемся, пока Бернард нас не увидел, — выговорил он вместо человеческого приветствия.
— А мы не хотим, чтобы Бернард нас видел? — живо поинтересовалась Маргарет, шагая рядом с ним.
Хотя Маргарет была на десять дюймов ниже Энрике, она шла так быстро, что за какие-то считанные шаги обогнала его. Он поймал себя на том, что торопится вслед за надутым пузырем ее куртки — правда, успев заметить, как туго джинсы обтягивают симпатичную попку. Это никак не способствовало тому, чтобы замедлить биение его сердца: оно все еще бешено колотилось после стремительного спуска по лестнице. Энрике вдруг сказал нечто, чего не собирался говорить и ни за что бы не сказал, если бы как следует подумал, но ему было свойственно раскрываться до конца под влиянием минутного порыва, даже если это могло поставить его в неловкое положение.
— Бернард не хочет, чтобы я с тобой встречался.
Энрике посмотрел на Маргарет и увидел, что ее и так округленные глаза стали совсем как блюдца и даже рот приоткрылся от изумления.
— Он отказался дать мне твой номер телефона.
Услышав это, Маргарет замерла как вкопанная. Они стояли на углу Восьмой и Шестой авеню, загорелся зеленый свет, но она не двинулась с места.
— Что?! — воскликнула она с возмущением и удивлением одновременно.
— Он сказал, что я не твоего круга, — криво улыбнулся Энрике. — Может, поэтому мужчины тебе и не звонят. Бернард им не разрешает.
Маргарет принялась возражать:
— Ты шутишь! Умереть можно со смеху! — Она замолчала и, будто как следует изучив данную информацию, продолжила: — Нет, ты определенно меня разыгрываешь.
— А вот и нет. Ни хера он мне не дал. И был непреклонен, черт его возьми. Мне пришлось перерыть телефонную книгу. Слава богу, я знал, где ты живешь, иначе не смог бы вычислить, которая из двух десятков М. Коэн — ты. — Он показал на светофор, на котором уже зажегся красный. — Может, нам пройти еще один квартал и перейти там? — Пока они шли, он продолжал свои смелые откровения: — Понятно, что Бернард к тебе неравнодушен, но боится сделать первый шаг. Может, это происходит со всеми парнями, на которых ты жаловалась. Они тебя боятся.