— Ты правда хотел стать президентом?
— Мне казалось, я могу изменить мир, — ответил Энрике.
Маргарет коротко рассмеялась.
— Я прямо вижу это. Вижу мальчика, который верит, что может изменить мир.
Маргарет повернулась и двинулась дальше. Оставалось пройти последние полквартала, и все решится, думал Энрике. Он задал еще один вопрос: что именно ее отец делал для «Эй-Ти-энд-Ти», надеясь, что разговор отвлечет их обоих от проблемы, где и как сказать «до свидания». Рассказывая, как отец много раз защищал интересы компании в суде и на слушаниях в конгрессе, что для леволиберального Энрике попахивало коррупцией, Маргарет мимоходом заметила:
— Хочешь подняться и выпить кофе? Или вина, или еще чего-нибудь?
— Конечно, — ухватился за предложение Энрике. В ту же секунду их встреча вновь превратилась в свидание, и в животе у него все перевернулось.
Маргарет продолжала болтать, пока они поднимались в лифте, входили в квартиру и снимали верхнюю одежду. Она спросила, хочет ли он кофе, и он ответил «да». Маргарет скрылась в крошечной кухне. Ее гостиная, точнее, место в ее Г-образной студии, где можно было разместиться, ограничивалось тремя предметами мебели: небольшим диваном в черно-белую полоску, черным кожаным имзовским креслом[36] и низким сосновым кофейным столиком. Диван был таким коротким, что если бы Энрике сел на него, а Маргарет выбрала место рядом, то они едва не целовались бы при каждом повороте головы друг к другу. Имзовское кресло казалось заманчиво-спасительной альтернативой, но Энрике, набравшись храбрости, устроился на диване и нашел его весьма неудобным, слишком низким для его длинных ног. К тому же он не мог как следует разместиться: к стоявшему впереди столику снизу крепилась полка, мешавшая просунуть под него ноги. В результате его согнутые колени торчали над столом. Он напоминал себе то ли жука-богомола, то ли брошенную марионетку с неловким нагромождением запутанных конечностей. Он подумал было сесть боком, положив одно колено на диван, чтобы иметь возможность вытянуть ноги, но тогда Маргарет пришлось бы сесть в кресло, что в свете его цели — поцелуя — было все равно что по другую сторону Атлантики.
Вскоре до Энрике дошло: хоть он и выбрал диван, проблемы это еще не решает — вдруг она предпочтет имзовское кресло? В этот момент появилась Маргарет со словами:
— Вода закипит через пару минут. Ты пьешь с молоком? — вдруг испугалась она. — Боюсь, у меня его нет.
— Нет молока? — удивился Энрике. Молоко было единственным продуктом, который всегда имелся у него в холодильнике.
— Ты пьешь кофе с молоком, — заключила Маргарет и снова исчезла на кухне.
Энрике услышал «у-п-ш» открывшейся дверцы холодильника.
— Черт. Извини. У меня есть ванильное мороженое. Положить его тебе в кофе? — Она наполовину высунулась из кухни, держа в руке пакет с мороженым — голубоглазая веснушчатая девчонка, которая хочет угодить гостю.
— А ты пьешь черный кофе, — сообщил ей Энрике. Маргарет утвердительно кивнула. — Да ты просто мачо. Крутая девушка-мачо. — Он рассмеялся собственной шутке, довольный собой и вообще всем вокруг. По тону Маргарет, по каждому ее жесту было видно, как легко и свободно чувствует она себя наедине с ним. Расслабившись, Энрике с удовольствием рассматривал веселое удивленное лицо. Он не был уверен, что осмелится проверить, не придет ли она в ужас от прикосновения его губ, но пока так или иначе успокоился.
— Какая-то бессмыслица, — заметила она. — Девушка-мачо? — Она потрясла коробкой с мороженым. — У меня замерзают пальцы. Так ты хочешь мороженого?
— Нет, я буду пить черный. Хочу быть таким же крутым, как ты.
Маргарет вновь исчезла, вернулась уже без мороженого и быстро решила мучившую Энрике загадку, где она сядет. Она не села ни в имзовское кресло, ни на диван рядом с Энрике. Вместо этого Маргарет устроилась на свободной ручке дивана, той, что была ближе к кухне, — очевидно, чтобы в нужный момент быстро вернуться к приготовлению кофе. А может, ей нравилось смотреть на Энрике сверху вниз. Так или иначе, пребывая в новом для себя оптимистическом настроении, Энрике вслух расхохотался собственным абсурдным попыткам просчитать то, что должно было произойти с романтической непринужденностью.