Но вернемся в Колумбию, в пальмы,куда сам, как не знаю, попали сибирским поэтом опальнымс «ничевоками» выступал.С Че Геварой бунтарские майкив парке буйно алели, как маки,и на сцену, как на пьедестал,мы с Гонсало в двух разных калибрахвышли, будто медведь и колибри,как он в книге потом написал.
В парке на безбилетном концерте,хоть и не было благостных дам,было тихо сначала, как в церкви,но прошел ропоток по рядам.Подержались мятежники в рамках,но потом как с цепи сорвались.«Дора Франко пришла! Дора Франко!» —и шмальнула ракетница ввысь.Иронически-благоговейновраз обрушилось: «Viva la reina!»[3],но восторг был завистлив, нечист:был в нем и ядовитенький свист.Кто-то в ход запустил старый способпревращать все вопросы в плевки:«Дора, сколько тебе дал твой спонсорна твои золотые чулки?»
Но ни ног, ни чулок со сценыи деталей других, что бесценны,я не видел в толпе все равно,а лицо я ловил по кусочкам,по оттянутым серьгами мочкам,глаз и губ колдовским уголочкам,но лицо не собралось в одно.Лишь величественно, лебединопромелькнувшая издалека
свист и хлопанье победилаусмиряющая рука.И, под рифмы плакаты вздымая,столько вдруг молодых че гевар,аплодируя, спрыгнули с маекна земной покачнувшийся шар.Кровь взыграла во мне ошарашинками,ведь соски колумбийских девчат,как Аронов[4] писал, карандашиками,поднимая их майки, торчат.
Ну а после случилось, наверно,то, что Маркес наворожил, —я зашел в развалюшку-таверну,словно был в Боготе старожил.И как будто мне песню пропелигде-то ангелы в небесах,я пошел на зеленый пропеллеризумрудной петрушки в зубах.И сидевшая там незнакомка,за себя чей-то слушая тост,той петрушкой так хрумкала громко,и глаза надвигались огромно,ну а я им в ответ неуемновцеловался в зелененький хвост.Я, с петрушкой шутя, заигрался,и, как будто бы в крошечный храм,я по ней, горьковатой, добралсяк сладко влажным отважным губам.И нырнул я глазами в два глаза,так и полных соблазном по край,где ни в чем я не видел отказа,кроме только приказа: ныряй!И меня, не убив беспричинно,не понявшие, как поступать,с ней меня отпустили мужчины,а их было не меньше чем пять.
И, когда я проснулся с ней утром,она будто ребенок спалакак в плывущем суденышке утлом,а куда? Да в была не была.Не бывает любовь чужестранкой.Я спросил: «Как же имя твое?» —и услышал: «Я Дора Франко»от еще полуспящей ее.Мы любили три дня и три ночи.Я был ею – она была мной.В сумасшественном непорочье«Камасутра» казалась смешной.Мое тело ее так хотело,став как будто душой во плоти,и, как в пропасть, на дно полетелоглаз, безмолвно сказавших: лети!В день четвертый, по коридорув туалет заглянув босиком,босиком я увидел и Дору,ногу брившую с легким пушком.А нога была нежной, прекрасной,притягательной, чуть смугла,ну а бритва не безопасной,а складной и старинной была.Дора с ужасом откровеннымне успела прикрыть свою грудь,попытавшись по веточкам-венамот позора себя полоснуть.Я успел вырвать все-таки бритвуи устами уста разлепил,а она бормотала молитву,чтобы я ее не разлюбил.И плескались мы, весело мылясь,в узкой ванне, где не разойтись,и так празднично помирились,будто взмыли в небесную высь.Оба стали как будто младенцамив той купели в предутренний час,так что крыльями, как полотенцами,обтирали все ангелы нас.Мы любили свободно и равно,будто нет ни вражды, ни войны.Как сказал мне Гонсало Аранго:«Друг для друга вы рождены».
3
Что мне все картели, все раздорыи с наркобаронами война —потерялась туфелька у Дорыи найтись, неверная, должна.Правая нашласьи хитро дразнит,тяжкая от мокрого песка,левая, себе устроив праздник,где-то рядом прячется пока.Говорю я правой, как ребенку:«Что же ты ее не ищешь?Ну!Помоги найти свою сестренку,а иначе — в океан швырну!»Я песок вытряхиваю нежно,туфельку держа за ремешок,
вернуться
4
Александр Аронов (1934–2001) – талантливый поэт, автор знаменитых песен «Остановиться, оглянуться…», «Когда горело гетто…», и своеобразнейший колумнист «МК». Именно от него в дуэте с Ниной Бялосинской я впервые услышал одну из первых песен Булата Окуджавы «Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет…» Впоследствии Окуджава посвятил эту песню мне, приняв предложенную мной поправку: вместо «на той далекой на Гражданской» – «на той единственной Гражданской». Я тогда писал о борьбе шестидесятников против бюрократии: «На этой войне сражаюсь я, / победы трудно одерживая. / Это моя Гражданская. / Это моя Отечественная». Наше тогдашнее романтическое отношение к истории Гражданской войны объединяло эти два на самом деле несопоставимые исторические события. Но именно наше поколение завоевало гласность, постепенно открывшую и архивы, и наши собственные глаза.