Двое мужчин — Иван и я, конечно, — вместе с двумя доярками отряхнули пыль и копоть с двух верхних войлочных наметов и накрыли ими юрту вверху, над решетками. Вот жилье и готово.
Доярки разошлись, а Иван быстро и ловко сложил в середине юрты небольшой очаг из целых кирпичей и обломков, которые удалось найти на ферме. Потом он вогнал в землю четыре толстых кола, доски настелил сверху — получился топчан. Положил душистого сена, накрыл мешковиной и края прибил гвоздями намертво. Толстое березовое бревно расколол вдоль и прибил в головах — подушка. А вечером затащил в юрту верстак и поставил в правой половине. Теперь ему никакие забайкальские трескучие морозы не страшны. Обрезков и стружек для печки полно! Никогда мне не забыть повеселевшие глаза Ивана, когда он осматривал свое новое жилье, свою мастерскую.
Следующий день выдался теплый и солнечный. После обеда, вернувшись из школы, направился я к Ивану. Он сразу и не заметил меня — сидел какой-то невеселый, погруженный в свои думы. А я стою возле и думаю: «Наверно, вечные воды Волги у него в крови. Воспоминания о родной великой реке не дают покоя его сердцу — потому и задумался, тоскует. Или огорчила его уродливость нового жилища — старенькой юрты? Не сравнить, конечно, с высокой русской избой. Или не с кем ему обмыть свое новоселье? Ведь деньги у него есть, бригадир привез».
Иван заметил меня, поднялся с порога:
— Слушай, друг, сделай милость — надо четыре ямы вырыть под столбы — стайку будем расширять. Будь другом — помоги. Там и колышками размечено, где копать…
Я согласился.
Он, довольный, прикрыл дверцу юрты и направился пешком к центру колхоза, не по дороге, а напрямую. Я следил за ним. Он поднялся на сопочку, на самой макушке которой одиноко стоит похожий на сироту хайла-асан[25], и скрылся с другой стороны…
Я работал изо всех сил, но до сумерек успел выкопать только три ямки под столбы, а четвертую не закончил. Уставший, пришел домой. Слышу — кричит одна из доярок:
— Пьяный идет! Еле ноги держат!
Начался обычный бабский разговор. Выхожу на улицу. Да, идет Иван сильно пьяный. Качается из стороны в сторону. Подошел к женщинам — они убирали вокруг юрт и изб: ожидали приезда санитарной комиссии.
— Жены, мои жены! Все вы мои жены! У меня десять самых лучших жен! И все меня любят! И я всех! Только зачем у вас мужья? — Иван взял метлу у одной из них. — Вот как надо подметать, смотрите! — Он широко размахнулся, потерял равновесие, крутанулся и упал в заросли крапивы.
— Руки обожжет!
— Ожег уж, наверно! Поднимем!
— Опять без плотницких рук останемся! — закричали женщины и подбежали к нему.
— Красавицы мои! Все вы мой красавицы! — язык у него заплетался. Доярки подняли Ивана, отнесли в юрту, небрежно свалили на топчан.
«Почему бросаете человека! Эх вы! Вам же нужны его руки!» Зло меня взяло: «Я вам докажу!» Побежал я домой, потому что самое время пришло оправдать Ивана.
Давно уже в нашем доме стоял запах гниения. А вчера я нашел под божницей остатки мяса, того, что шабганса потеряла. Никому не сказал о своей находке, в землю ее зарыл. Догадался, что это кошка добралась до подвешенного на гвозде мяса и почти все съела, только кость осталась. Я пожалел кошку и промолчал — досталось бы ей. А теперь… «В следующий раз не посмеете клеветать на Ивана». Я отрыл вонючий кусок, взял его щипцами, высоко поднял над головой и побежал по дворам.
— Эй вы, люди! Смотрите, смотрите! Вот оно, мясо шабгансы! Наша кошка его украла! Иван не брал! Вранье это, вранье! Смотрите, смотрите!
Обежал все дворы нашей фермы, а потом показал шабгансе, рассказал ей про кошку. А она притворилась, что ни меня не видит, ни мяса — сразу шмыгнула в свою комнату…
Весь вечер я торжествовал победу: чувствовал себя справедливым верховным судьей. А утром, перед занятиями, зашел к Ивану в юрту. Он сидел, сморщив лицо, и держал обожженные крапивой руки в ведре с холодной водой.
«Это, наверно, не от крапивы морщится, а просто с похмелья голова болит», — подумал я.
— Вчера из аймачного центра фельдшер приехал. Прямо на самокатке. Всех школьников осмотреть. Может, еще не уехал совсем. Просить для вас лекарства? — произнес я серьезно и строго, стараясь правильно согласовывать русские слова. В этот момент вошла тетя Дулма с арсой[26] на деревянном блюде.
— Намажьте арсой. Боль снимает, — сказала она Ивану.
Иван вытащил из воды красные, опухшие руки, потряс ими в воздухе, протянул тете. Она обложила арсой обожженные места, вытащила из кармана тэрлика грязноватую марлю, обмотала эти нужные ферме рабочие руки. Конечно, боль сразу не могла утихнуть, но Иван повеселел, глаза его засветились радостью — наверно, от внимания, оказанного ему, а какими глазами тетя Дулма смотрела на него, — я за спиной стоял, не видел. Да уж, наверно, обычными своими, добрыми, радостными, счастливыми глазами. И мне стало легче, спокойнее за Ивана. Я пошел в школу.