Намеченное для отъезда утро выдалось пасмурным. Дождя не было, но неудержимо клонило ко сну, хоть обратно в кровать полезай. Ночью мама плохо спала — ревматизм замучил. Она подозвала меня к себе:
— Видно, не перенесу я дороги. Поезжай сам.
Она натирала колено мазью, пахнущей сосновой смолой, и морщилась во все свои тридцать три морщины. Я не дал ей опомниться и передумать: быстренько собрался и через три минуты уже стоял на пороге.
— Ну, я поехал, мама. Будущим летом всей семьей отправимся в Улаан-Гангу. Счастливо оставаться! — мне показалось, что в лице ее притаилась обида. Ну, ничего, не маленькая, не заплачет. Скорее исчезнуть!
И в вагоне, и в автобусе беспокойные мысли о матери, о ее больных ногах не давали мне покоя. На какой еще курорт отвезти бы ее? К какому врачу сводить? Уж десять лет вожу я ее по грязелечебницам, больницам, курортам, даже по диким аршанам[27]. Приходилось иногда таскать ее на своей спине, как носят детей, по различным скалистым местам. И никаких ощутимых результатов. Уж сколько было перепалок с женою из-за напрасно растраченных денег! А что делать? Ведь мать у меня одна! Все равно не остановлюсь на полдороге, если даже жена будет упрекать: «Так и помрет она у тебя на спине». Ну, что ж, на то она мать, а я ее сын! Если нет другого выхода, я готов и на шее ее носить. Любая мать имеет право на это.
По дороге я вспомнил, как недавно сказал жене: «Моя мать никогда не ходила в туфлях по асфальту. У нее не было такого количества разной обуви, нечего было выбирать по сезону. Сама ночами себе шила обувь. А стоило зайти в телятник — промокали ноги насквозь. Могут ли быть здоровыми ноги женщины, если она чуть ли не всю жизнь ходила босиком и в грязь, и в утреннюю росу, и в дождь? Спасибо, что еще вынослива, хоть и хромает, а все сама ходит!» Вспомнилось и еще несколько сцен, когда я «насмерть» защищал мать. Но упреки, жены не кончались, да и в чем-то она была по-своему права. Конечно, и ее, и детей, всю семью этими затратами на безрезультатное лечение матери я ставил в очень тяжелое положение.
Улаан-Ганга. Я сошел с автобуса прямо на большой дороге, проходящей мимо фермы. Ищу глазами домик, где мы с тетей Дулмой жили вместе. Только не сыскать его среди типовых коровников, красивых домов и ветвистых деревьев. Потом увидел самый высокий дом на ферме — Болдан Фролов описал его приметы: пять окон с зелеными ставнями на солнечной стороне. Пошел к этому дому. Вдруг на небольшом домике вижу вывеску: «Контора фермы № 1». И сразу же узнал нашу избу. «Неужели она была такой низенькой?» Как будто уменьшилась раза в два-три. Двери и крыша новые, сложены кирпичные трубы вместо дырявых ведер. С северной стороны бревна давно сгнили. Образовались пустоты, они заросли лишайником — словом, хоть в шелка ее оберни, все равно не скроешь дряхлость. Обошел я домик вокруг несколько раз, остановился перед дверью с висячим замком, шляпу снял. Грустно, очень грустно мне стало, но и приятно, что уцелел домишко до сих пор. «Вот он, домик, очаг детских радостей. Отсюда уехал учиться, отсюда ушел Жалсаб, здесь родилась любовь Ивана и Дулмы. В этом домике скончалась шабганса. Отсюда не хотела уезжать моя мама. А потом вдруг словно отпустил он ее, сразу переехала в город, я даже не успел за нею приехать. В этих четырех стенах прошли и самые светлые, и самые трудные дни нашей жизни».
Думы, думы… Они не покидали меня, пока не вошел на светлую террасу восьмиоконного дома Ивана Фролова. Я словно очнулся, забыл даже постучать, влетел в комнату:
— Здравствуйте!
Старик долго смотрел на меня — узнал! Поднялся с плетеного кресла, как медведище, обхватил огромными руками, гладил по спине, крепко целовал. Я еле живым ушел из его объятий.
— А где тетя Дулма?
— К сыну поехала. Писал, просил обоих нас приехать. Жениться надумал, с девушкой познакомить хочет, о свадьбе договориться. Ну, да Дулма там сама управится — за хозяйством кому-то надо приглядывать. Ты по дороге с ней, наверно, разминулся.
Годы сделали свое дело. Старик сгорбился, морщин на лице не счесть, голова белая. Он заварил густой зеленый чай, нарезал большой каравай, поставил полную тарелку мяса. Угощает меня, а сам ест очень медленно: тоже годы оставили свои отметины — маловато зубов теперь у Ивана. Распечатал поллитровку, потом — вторую… Ну, вы помните? Пил он, как и прежде: откинет голову назад, полный стакан опростает одним духом и губы рукавом утрет. Закусок полон стол, а велика сила привычки — непременно надо рукавом губы утереть. Захмелели мы оба, до полуночи разговор шел…
27
Аршан — источник целебной воды, где лечились и лечатся буряты. Своеобразные народные курорты, где живут в палатках.