Алла. Да остановись ты! Перестань хохотать! Объясни что-нибудь толком! На кого ты подал в суд? На меня?
Алексей Никонорович. Нет, ха-ха-ха, нет! на контролера, ха-ха-ха!
Алла. На какого контролера?! Ты бредишь?
Алексей Никонорович. Погоди. Тут вот какая история. Две недели назад машина у меня была не на ходу — ну, помнишь, морозы были? Ну так вот. Еду я на работу в троллейбусе и никак не могу двадцать копеек ни у кого разменять — на остановке никто не заходит, троллейбус битком, и к водителю тем более не протолкнуться; обыскал я все карманы, даже всю подкладку пиджака и пальто прощупал, нету — и точка. Весь портфель обшарил. Наконец за подкладкой пятачок спасительный. Только я его в щель кассы собирался бросить, как вдруг меня кто-то за руку хвать и мертвой хваткой держит. Поворачиваюсь — молодой парень, контролер. «Штраф, — говорит, — платите, платите один рубль, почти две остановки без билета ехали». То есть как, говорю я ему, если вы здесь стоите, то, значит, видели, как я двадцать копеек пытался разменять, а то что вы хотите, чтобы я все двадцать опустил? «Ничего, — говорит, — не знаю, — платите штраф, — говорит, — а то в милицию пойдем». Ну, тут уж я разозлился, и не то чтобы мне рубля было жалко, а вопрос тут был глубоко принципиальный. Тут и публика кругом меня против него возмутилась. А он свое — или рубль, или в милицию. Ну я хоть на работу опаздывал, а слез и пошел в милицию. И двое свидетелей со мной вызвались — порядочные люди, женщина и мужчина, тоже возмутились самоуправством. Пришли мы в милицию, я заявление написал, свидетели подписали — вот теперь меня вызывают. И я пойду, я этому мальчишке покажу, потому что для меня, как ты понимаешь, вопрос не в рубле вовсе, а вопрос глубоко принципиальный — можно ли человеку добиться справедливости на земле? И я принципиально считаю — что можно. Кто говорит нельзя, тот сам ленив больно, а на других сваливает. Ну, пошел я. Уже суд, должно быть, открылся. Следователь ждет. Ты жди меня дома спокойно. (Одевается.)
Открывается дверь, входит Л а д а.
Лада. Папа! Ты куда?! Ой! Какая елка безобразная! Зачем вы ее раздели? Зачем вы ее без меня раздели? Вы же обещали…
Алексей Никонорович. А вот я ее сейчас с собой заберу, Деду Морозу назад отдам, а на будущий год Дед Мороз нам подарит новую пушистую елку!
Лада. А вот и нет! Я знаю. Ты выбросишь ее во двор. Там много таких страшных обглоданных елок валялось! А разве нельзя ее назад в землю посадить?
Алексей Никонорович. Нет, нельзя. Она же срублена. У нее корней нет. (Берет елку.)
Лада. Ой! Там игрушка! Там одна игрушка осталась! Как раз зеленая сосулька — я ее очень люблю.
Алексей Никонорович. Она не снимается никак, Ладушка. Знаешь, пусть она останется, елке с ней будет веселей.
Лада. Ну пусть.
Алла. Ты, Ладушка, попей молока, съешь яичко и жди меня. Я с папой пойду.
Алексей Никонорович. Да зачем? Следователь же сказал, что на девяносто девять процентов как истца?
Алла. А вдруг?
Алексей Никонорович. В самом деле, а вдруг?
Стоят и смотрят друг на друга. Занавес.
Конец
Черный апрель [2]
К и р и л л Г о л у б е в — студент, 21 год.
Д и н а Я р ц е в а — студентка, 21 год (по дубликату метрики).
Ю л и я А л е к с а н д р о в н а Г о л у б е в а — мать Кирилла, 45 лет.
О л и м п и я В а л е р и а н о в н а — первая жена отца Дины, 59 лет.
Соседки Голубевых:
• Л и д и я И в а н о в н а — 66 лет.
• П е л а г е я М и х а й л о в н а — 63 года.
• С в е т л а н а — 36 лет.
• Р а я — 27 лет.
О к т я б р ь — секретарь комитета комсомола института, очень молодой студент.
А л е к с е й С т а р о с т и н — лысый дипломник, 28 лет.
П е т р о в — член комитета комсомола института.
Б у р а в и н — член комитета комсомола института.
М а й о р о в а — девушка в очках.
Д р у г и е ч л е н ы к о м и т е т а к о м с о м о л а и н с т и т у т а — 2–6 студентов.
П л о т н и к о в — студент, 22 года.
Т а р а к а н о в а — студентка, 19 лет.
П т и ц ы н — студент, 24 года
Ф и м а, или Ф о м и н — 30 лет.