Вадим Бегаев был совершенно сбит с толку, смотрел на Ахтырцева-Беклемишева вопросительно:
— Как же я кровопролитие остановлю? Сидя здесь... Выпустите меня, тогда и...
— За этим дело не станет, — отмахнулся Ахтырцев-Беклемишев. — Потерпите несколько деньков. Не ради общения со мной, как вы понимаете, а ради великой идеи. Мыс вами сейчас договориться должны. В принципе. Наметить общие цели, оговорить возможные методы — приемлемые, бескровные и действенные. Мы должны прийти к согласию о сотрудничестве...
Бегаев просветлённо заулыбался:
— Э, нет, господин хороший! Ни о каком сотрудничестве с вами я говорить не намерен. Это вы лукавите. Это вы не за того меня приняли.
— Упаси бог, Вадим! — вскинул руки подполковник. — Я вас вовсе не в шпионы зову, не в наушники. Я пробую начать говорить с вами на одном языке. Думаете, я ваших вдохновителей не знаю, духовных отцов? Если говорить здесь начистоту, — подполковник с некоторой опаской покосился на дверь и понизил голос, — я не меньший социалист, чем вы; а может, даже и больший. Не верите? А вот, в отличие от вас, я Чарлза Дарвина читал, о котором ваши духовные наставники весьма высокого мнения. И со многими идеями его согласен. Или Марксов «Капитал»... Вы осилили его? У меня в том есть сомнение. Образование у вас какое? Курс гимназии?.. А я работал с названным трудом активно. Не на ночь глядя полистывал. С карандашиком в руке читал, с nota bene на полях. И из Плеханова я читал. И даже лично знаю профессора Лаврова[39]. И что, спросите вы... Идеи их мне понятны и близки. Дух их — это и мой дух. Идеи их, скажу я вам, достойны воплощения в действительность.
От понурости Бегаева не осталось и следа, в глазах появился свет надежды:
— Но я-то что должен сделать? Как вы это видите?
Ахтырцев-Беклемишев покачивался на стуле, и стул скрипел:
— Я вас отпущу. Завтра, послезавтра. Сегодня. Когда хотите, — скрип-скрип, скрип-скрип. — А вы приведите ко мне Златодольского, — скрип-скрип. — Для дискуссии, для создания союза — в принципе, — скрип прекратился, подполковник замолчал на минуту, с гримаской сомнения на красивом лице побарабанил пальцами по столу. — Нет, Златодольский, пожалуй, не подойдёт. Не тот человек. Циник. Не гибкие мозги.
— Вы что же! Так хорошо знаете его? — поразился Бегаев.
— И Скворчевский вряд ли подойдёт. Фанатик. Лоб расшибёт, но дальше внушённой ему мысли не подумает. И злой. Дай ему возможности при гарантии безнаказанности — таких дров наломает, что дух Тамерлана возопиет или дух любого другого жестокого воителя древности.
Вадим Бегаев пожал плечами:
— Мне тоже казалось, что он злой.
Подполковник едва приметно, только краешками губ, улыбнулся:
— А приведите ко мне лучше своего брата, — скрип-скрип, скрип-скрип. — По семейному, так сказать. Он бывший офицер, насколько мне известно. Отставной штабс-капитан. И я офицер. Мыс ним из одной школы, знаете, нам легче будет услышать друг друга. И понятие чести для него, — скрип-скрип, — свято...
— Как привести? Куда привести? — взглянул разочарованно Бегаев.
— Нет, не сюда, конечно, — перестал скрипеть подполковник. — Есть и другие апартаменты. Более пристойные для беседы двоих офицеров, двоих людей-с честью, с образованием. Обдумаем с ним программу действий, изложим на бумаге оригинальные мысли...
— Какие мысли? — смотрел тревожно Бегаев; так тяжело было расставаться с надеждой, показавшейся было вдалеке, улыбнувшейся, поманившей.
— Не тревожьтесь, юноша, — успокоил Ахтырцев-Беклемишев. — Я пока только о принципах говорю. Намётки делаю, прибрасываю ткань на будущее. Ведь дело, которое нам с вами сделать предстоит, большое — это на всю жизнь дело. Нелёгкое, ответственное... А вы подумайте, подумайте, я вас не тороплю, — и он повысил голос в сторону двери: — Солдат! Уведите арестованного.
Письмо
ерез пару дней после встречи с кружковцами Бертолетов просил Надежду посетить дом подполковника:
39
Лавров Пётр Лаврович (1823 — 1900) — социолог, публицист, идеолог народничества. Был членом «Земли и воли», потом — членом партии «Народная воля». Происходил из богатой дворянской семьи. В 1868 — 1869 годах издал под псевдонимом Миртов «Исторические письма», в которых изложил свои исторические, политические и философские взгляды. «Письма» эти оказали большое влияние на народников. Лавров не разделял идей социал-демократического движения, не видел серьёзной революционной силы в рабочем классе.