В июне 85-го южноафриканские войска совершили налет на Габороне, столицу Ботсваны, и перебили спящими двенадцать предполагаемых членов АНК. Правительство ЮАР утверждало, что партизаны АНК использовали ее территорию для совершения нападений на территорию ЮАР; несколько взрывов мин привели к гибели белых фермеров вблизи границы. Ботсванцы заявили, что делают все возможное, чтобы пресечь военную деятельность АНК в пределах своих границ. Они обратились за помощью к британцам, и мне было велено учить суахили.
Вместе с Ино, с которым я познакомился за проливом, и полудюжиной других, я каждый день отправлялся в учебный корпус. Преподавателями на курсе были ребята из Образовательного корпуса, опережавшие нас всего на четыре урока, и два англиканских миссионера, которые тратили больше времени на воспоминания о старых добрых временах, чем на обучение нас языку.
Я не возражал: это было весело. К тому же, я получал вторую патрульную специальность. Если сдам зачет, получу надбавку к жалованию. На счету был каждый пенни. Запрашиваемая цена за дом была двадцать пять грандов[95], но умелый переговорщик из Южного Лондона сторговался до двадцати четырех с половиной. Чтобы сэкономить на счетах, я не стал возобновлять подключение газа и кипятил воду для варева на гексаминке в раковине из нержавейки. Чайник я взял из своей комнаты в расположении.
Моя обстановка состояла из микроволновки, телика, небольшой стереосистемы, стула, кровати и фарфоровой статуэтки кошки, которую предыдущие владельцы оставили на каминной полке. Радио мне было не нужно. Разделительная стена становилась динамиком, когда мои соседи слушали «Радио 4». Я стирал все свои вещи в прачечной в лагере и жил на еде с работы или картонках жареного риса с яйцом, которые привозил из города на своем разваливающемся «Рено-5». И все же я был счастлив. Я стал одним из детей эпохи Тэтчер.
Ниш и Хиллибилли все еще были за проливом, но я слышал странное. У Ниша все время возникали стычки с тамошним штабом, и его напарнику, Хиллибилли, постоянно приходилось отбиваться. Никто толком не понимал, в чем дело. Возможно, дело было в беспрестанной игре Ниша на гитаре. Возможно, им с Хиллибилли просто не нравилась структура командования. В отряде, состоящем из парней из разных эскадронов, не сладившихся между собой, постоянно возникали проблемы.
В Седьмом Отряде такие вещи не дошли бы до верха. Он был малочисленным, все знали друг друга, у всех было право голоса. Так было в каждом отряде, кроме сводного, находящегося за проливом. Хрен знает почему, но, похоже, у кого-то из оперативников, парней, на тот момент выполнявших ту работу, что делал Минки, был зуб на Ниша, а Ниш не желал подставить другую щеку. Он уже получил два предупреждения: третье — и он вылетит. Я не мог этого понять. Это не было похоже на Ниша. Он был слишком умен, красноречив и остроумен, чтобы позволить себе ввязываться в подобные споры. Я надеялся, что его напарник сможет все уладить.
Я мало что слышал о Фрэнке, пока он был в Афинах, поэтому был очень рад снова увидеться с ним. Я как раз прошел половину шестинедельного курса суахили и шел с горстью карточек с лексическими оборотами, бормоча себе под нос, словно идиот, когда он окликнул меня с другой стороны дороги. Мы опять осели в «Грейпс».
Фрэнк выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз, и настоял на оплате. «Все в порядке». Он похлопал себя по куртке. «У меня еще осталось несколько драхм».
«Самое время».
Мы поболтали о людях, которых он давно не видел, и самой актуальной на тот момент теме, взрыве ядерного реактора в Чернобыле на Украине. Считалось, что радиоактивные осадки могут выпасть в Уэльсе и окрестностях Херефорда.
«Ты все еще работаешь в Афинах?»
«С этим все». Он протянул официантке десятку. Загремела музыка. Пара ребят кивнули проповеднику в знак приветствия. «Мне было весело в Греции, но настало время уходить».
Я не спрашивал, почему. Мир телохранителей был очень переменчивым. Вас могли выгнать, потому что принципалу не понравился запах вашего одеколона. Или вы могли проработать всю жизнь, потому что ему нравилось играть с вами в шахматы.
Фрэнк вовсе не выглядел обеспокоенным. Его мысли были заняты другим. «Угадай, что случилось, пока я был в Афинах? Мне наконец-то удалось заговорить на ином языке».
«О, вот как… Я не знал, что ты пытался».
«Да, многие месяцы. Я ходил в местную пятидесятническую церковь, но потерпел полное фиаско. Я начал думать, что меня наказывают за какие-то прошлые грехи».