Отвернись я тогда и попытайся размыслить, дабы найти объяснение моей находке, открылась бы передо мною мирная благая участь. Но будто сам сатана распалял то любопытство, которое влекло меня дальше.
В свете, пробивавшемся снаружи, видел я, что находился в комнате, возможно, сделанной из пещеры, бывшей тут прежде.
Темнота не позволила мне точно определить ее размеры, но я не только мог стоять во весь рост, но и, подняв руки, не касался потолка, а раскинув их в стороны, не доставал до стен.
В полумраке все же распознал я посреди неровного пола каменный блок, размером примерно с переплетенную рукопись[105]. На этом камне была какая-то резьба. Несколько букв, которые я смог кое-как разглядеть, показались мне похожими на еврейские, возможно, арамейские и латинские. Впрочем, изучая их, я больше полагался на свои пальцы, чем на зрение, потому что свет был очень уж скуден.
Мог ли это быть тот самый короб, о коем говорилось в еретических писаниях гностиков? Камень на ощупь был тем самым, которого так много в Лангедоке. Посему я решил, что вырезан он, скорее всего, там, где я его нашел[106]. Да и трудно мне было по-верить, что этакую тяжесть привезли сюда из Святой земли. Не разобрав надписи, не мог я узнать, чем заполнено сие вместилище, но влекла меня к этому знанию жажда не менее чувственная, нежели та, что порой гонит мужчину искать шлюху.
Нужно было немедля заняться тайной своей находки, но у меня не имелось света. Однако до обители было всего четверть часа пути, она виднелась из пещеры. Одна тонкая свеча своим огоньком утолила бы мой голод к знаниям, бывший куда острее, нежели то, что живот мой когда-либо испытывал, желая пищи.
Я бежал так, будто весь ад гнался за мною по пятам. Как оказалось, так оно и было на самом деле. Под портикулом[107] я промчался, едва замедлив шаг, чтобы приветствовать стражей у входа. Двор обители пересек я бегом, вызвав всеобщее удивление, но нисколько не подумав о том, что такое поведение мое заслуживает порицания[108], я так спешил, что даже не свернул к галереям, окружающим двор, что надлежало сделать, дабы выказать смирение, отказавшись от широкого прямого пути. Нет, я промчался посередине, нисколько не обращая внимания на то, что некоторые братья принуждены были посторониться, чтобы уступить мне дорогу. Оказавшись внутри, я все же подавил порыв выхватить из шандала первую же горящую свечу. Придя в свою келью, отыскал я заготовленную впрок свечу, затем зашел в капеллу и зажег ее от одной из неугасимых свечей. Столь велика была моя поспешность, что я чуть не забыл преклонить колени, прежде чем покинул храм.
Возвращаться в пещеру мне пришлось не столь торопливо, ибо я вынужден был бы вернуться в обитель, дабы снова возжечь огонек, ежели бы моя свеча погасла при порыве ветра или даже неосторожном шаге.
В пещере я опустился на колени возле камня и прикрыл свечу ладонью от сквозняка. Латинский текст оказался столь архаичным, что мне с трудом удалось его расшифровать. К тому же камень, в котором вырезана была надпись, преизрядно раскрошился.
Когда же разобрал я, что там было написано, случилось так, будто холодная рука сатаны стиснула мое сердце и я погрузился во тьму. Не знаю, долго ли я пребывал вне сущего мира, но, очнувшись, пожалел, что пришел в себя. Если верить тому, что гласила вырезанная надпись, во вместилище сем содержалось то, о чем я даже теперь не дерзну упомянуть. Огонь, ждущий меня в скором будущем, окажется недостаточно горяч, чтобы избавить мою душу от гибели, ибо такова была надпись, врезанная в тот камень.
Я лишился разума и не ведал, что творил. Поистине, был я обуреваем демонами, ибо прежде всего попытался снять каменную крышку. Но милосердием Божьим она оказалась слишком хорошо пригнана и не поддалась мне. Ежели бы я преуспел, то, несомненно, ждала бы меня участь, подобная той, что постигла жену Лота, ибо то, что открылось бы моим глазам, было бы не менее отвратительно Богу, чем уничтоженный им Содом. Сле-дующей же мыслью моей было сообщить о находке тем, кто мудрее меня и приблизился к Богу более, нежели я, дабы объяснили они мне, что я нашел. Теперь я понимаю, что сие было тем же самым искушением, коим сатана соблазнил Еву, чтобы разделила она свое падение с Адамом и пустила бы недуг греховного знания распространяться, подобно чуме[109].
105
Для манускриптов, копировавшихся вручную монахами, не существовало никаких стандартных размеров, но будет допустимо предположить, что, исходя из средних размеров подобных кодексов, Пьетро имеет в виду параллелепипед примерно в шестьдесят сантиметров длиной, сорок шириной и около тридцати толщиной.
106
Автор использует латинское выражение in situ, означающее первоначальное или естественное положение предмета. Так как украшенный резьбой каменный блок вряд ли мог находиться в первоначальном месте своего естественного возникновения, переводчик позволил себе отступить от оригинального текста.
107
108
В уставы средневековых монашеских орденов часто включались особые пункты, которые запрещали бег, спешку и другие проявления несдержанности, способные нарушить атмосферу молитвенного созерцания в монастыре. Имелся ли такой пункт в уставе тамплиеров — неизвестно. Возможно, замечание Пьетро относится к правилам его прежнего монастыря.
109
До Черной смерти, эпидемии бубонной чумы, истребившей почти треть населения Европы, оставалось еще пятьдесят лет. Однако в то время, когда жил Пьетро, случались локальные вспышки заболевания.