Теперь он и сам стал обжигающим холодом дымом, струясь над низинами, вдоль перелесков, повисая клочками в колючках кустов и вновь завиваясь в единую прядь летящей поземкой. Как саван, полощущийся на ветру, как привидение в детских мультфильмах.
«Кто я? Откуда? Куда?..»
Строй накрахмаленных белых рубашечек, алые клинья шелка кровью стекают на грудь.
Когда это было? Когда?.. Промелькнуло — и опять чистый лист, пустая классная доска, еще чуть влажная и в жидких разводах мела.
«Холодок бежит за ворот…»
Но не забыла кожа счастливого озноба посвящений!
В мешанине электрических разрядов причудливо соединяются осколки видений и звуков. По канону гармонии, пробуждающей мир, по симпатической тяге, соединяющей скрижали и скрепы.
Белое к белому, алое к алому, рифма к рифме.
Куда исчез стриженый третьеклассник? И кто этот рыцарь в белом плаще с кровавым крестом на сердце? Как эхо, откликается: «Пионер — тамплиер».
Бархатное полотнище, склоненное к поцелую, с роковым знаком костра. Пять пламенеющих клиньев, и барабан звучит, как «Босеан».[9]
Чистый лист, стертая доска.
Только жгучая искра мерцает во мраке, словно Марс в великом противостоянии: алая пентаграмма на детской груди — символ молчания и колдовства. Кудрявая головка ангелочка в белом кружке.
Еще не прорезались рожки и три зловещие цифры не проступили сквозь рыжеватые завитки…
В волшебную ночь летнего солнцестояния, когда огненный цветок вспыхивает в перистом веере папоротника и открываются клады земли, некромант смыкает круги. Сколько достанет рука, острием меча обводит замкнутую границу, которую не смеют преступить духи и демоны. Затем прочерчивает внутреннюю окружность, разметив по сторонам света четыре имени Вездесущего, и рисует пентаграмму внутри.
Четыре ветра, четыре огня, чаша с вином, «Книга Теней». И выходят на зов мертвецы из могил. И открывают, послушные воле теурга, свои страшные тайны.
— Кто ты, дух? Назови свое имя!
— Венцеслав граф Йорга, барон Латоес. Зачем позвал меня, властелин?
— Где ты был, Латоес?
— Не помню.
— С кем говорил?
— Не знаю. Верни мою память, Губитель Душ. Хоть на мгновение верни перед вечным забвением.
— Ты скверно выглядишь, кадавр. Приникни к источнику жизни и подкрепи угасшие силы.
— Я не хочу крови, всадник Аполлион.
— Чего же хочешь ты в эту ночь искупления?
— Отпусти меня. Дай мне вспомнить себя, Аполлон Ионович.
— Сам не знаешь, что говоришь, бедный мой Венцеслав. Ну какой я тебе Аполлон да еще Ионович?
— Плохо мне.
— А все потому, что качаешься над пропастью. Либо быстрее иди вперед, либо падай. Возвратиться назад невозможно. Ты отдал ложную память, фрайхер, но не до конца. Остались крупицы, они-то и причиняют тебе мучения. Сделай последнее усилие, освободись и увидишь, как тебе сразу полегчает. Придет безмятежный покой, исчезнут желания — источник страданий, а служба пойдет исправно. Только так и можно обрести память истинную, нетленную. Начнем все сызнова: кто ты, неприкаянный дух?
— Я бесплотная тень без имени и прошлого, я послушный воск в руках властелина.
— Что причиняет страдание живым и мертвым?
— Живым — желания, мертвым — несбывшиеся надежды.
— Откуда приходят они, желания и тяжкий груз несбывшегося?
— Их порождает память.
— Какая память порождает мучительную тщету неутоленной жажды?
— Ложная память иллюзорного мира.
— Что должно прийти на смену ложной памяти?
— Память истинная, нетленная.
— Как можно обрести истинную память?
— Отдать ложную память, всю без остатка, до последней капли.
— Что приходит на смену ложной памяти?
— Память о прежних жизнях.
— Она истинная или ложная, эта память о прежнем?
— Она ложная, эта память, но в ней прорастают зерна истинной и нетленной.
— Как проявляет себя истинная память?
— Как абсолютная пустота, где нет ни мыслей, ни форм.
— Что дарует истинная память?
— Всеохватное блаженство, ибо истинная память есть жизнь вечная.
— Кто достоин блаженства и вечности?
— Праведник, до конца исполнивший долг.
— В чем состоит долг?
— В безраздельной покорности властелину.