С е л е с т и н а. Ты верно рассудила; понимаешь, как жить надо. Мудрецы говорят: лучше краюха хлеба, да покой, чем полный дом, да раздоры! А теперь помолчи, вот Лукресия.
Л у к р е с и я. Кушайте на здоровье, тетушка и компания! Благослови господь такое большое и почтенное общество!
С е л е с т и н а. Большое, доченька? По-твоему, нас тут много? Сразу видать, не знала ты меня в расцвете, лет двадцать назад! Эх! Как не разорвется сердце от горя у того, кто видел меня тогда и теперь. За этим самым столом, душенька моя, где теперь сидят твои сестры, сидело девять девочек одних лет с тобою—старшей тогда едва- едва стукнуло восемнадцать, и ни одной не было меньше четырнадцати. Такова жизнь, пускай же она идет вперед, пускай крутит свое колесо, вращает свои черпаки, то полные, то пустые[47]. У счастья свои законы, и ничто не остается долго в одном состоянии: все изменяется, таков порядок. Не могу без слез рассказывать, в каком я была почете, хотя за грехи мои да по моему злополучию он и пошел на убыль. Бежали под уклон дни мои — уменьшались и скудели мои доходы. По старой поговорке, все в мире или растет, или убывает. Все имеет свои границы, всему есть свой предел. Мой почет достиг той вершины, которой я заслужила; видать, суждено ему было снизиться. Близка моя кончина, недолго осталось мне жить. Но знаю, вознеслась я, чтобы упасть, расцвела, чтобы увянуть, наслаждалась, чтобы скорбеть, родилась, чтобы жить, жила, чтобы расти, росла, чтобы стареть, состарилась, чтобы умереть. Это мне было ясно и прежде, и я легко снесу мою скорбь, хотя и не могу не сожалеть, ибо плоть чувствительна.
Л у к р е с и я. Много хлопот у тебя было, матушка, с таким множеством девушек? Ведь большое стадо тяжело сторожить!
С е л е с т и н а. Эх, душенька моя, такие хлопоты — один отдых да утеха! Все они меня слушались, все уважали, у всех я была в почете, ни одна не шла против моей воли, все, что я ни говорила, было им по душе. Они не привередничали, всякий был им хорош, хоть хромой, хоть кривой или однорукий, — кто мне больше денег давал, тот сходил за здорового. Мне шла прибыль, а им — работа. А разве мало было у меня поклонников благодаря им? Дворяне, старые и молодые, священнослужители всех званий — от епископа до пономаря. Стоило мне войти в церковь, в мою честь шапки так с голов и летели, словно перед герцогиней! Тот, кто реже прибегал к моей помощи, считал себя хуже других. Только завидят меня за пол- лиги, тотчас бросают молитвенники; один за другим подходили они ко мне — узнать, не прикажу ли чего, да справиться у меня о своей любезной. Они так терялись при мне, что не могли ни сделать, ни сказать ничего путного. Одни звали меня сеньорой, другие — тетушкой, третьи возлюбленной, четвертые — почтенной старушкой. В церкви-то мы и сговаривались, когда они придут ко мне, либо я к ним. Там они предлагали мне деньги, сулили подарки, целовали полу моего плаща, а иные и в лицо меня целовали, чтобы ублажить. А теперь дошла я до того, что мне говорят: «Топчи на здоровье свои башмаки, бегай побольше!»
С е м п р о н и о. Ты нас прямо пугаешь своими рассказами о богомольцах и благочестивых клириках. Да не все же они такие?
С е л е с т и н а. Нет, сынок, упаси господь, чтоб я возвела на них напраслину. Были набожные старики, от которых я мало видела прока, и даже такие, что на меня и смотреть не хотели; только, я думаю, они просто завидовали моим дружкам. Да, церковников-то много, всякие попадались— и целомудренные, и такие, что старались поддержать женщин моего звания. Да и теперь, думаю, их хватает. Они посылали своих слуг и пажей проводить меня, и едва я доберусь до дому, начинали тут сыпаться ко мне цыплята, куры, гуси, утята, куропатки, голуби, свиные окорока, пшеничные пироги, молочные поросята. Каждый лишь получит десятину для бога, тотчас же тащит припасы ко мне в кладовую, чтобы мне да молоденьким прихожанкам их отведать. А вина? Разве не было у меня в избытке лучших, какие только пили в городе, привезенных из различных мест — из Монвьедро, из Лукки, из Торо, из Мадригала, из Сан-Мартина и из других краев. Да столько, что, хоть на языке я еще чувствую разницу во вкусе и сладость этих вин, всех названий и не припомню. Довольно и того, что мне, старухе, стоит понюхать любое вино, и я тотчас скажу, откуда оно. А что до священников без прихода, так не успеет богомолец предложить им освященный хлеб и поцелозать епитрахиль, как хлебец, глядишь, одним махом уже перелетел ко мне в карман[48]. Словно град, барабанили в мою дверь мальчишки, нагруженные всякой снедью. Не знаю, как я еще живу, когда с такой высоты упала!
47
«...черпаки то полные, то пустые...» — В реплике Селестины сливаются два образа — колесо Фортуны, богини судьбы, и колесо с черпаками (так наз. «нория»), применявшееся для подачи воды из реки.
48
«...хлебец... уже перелетел ко мне в карман». — Священники. не имевшие прихода, пробавлялись случайными приношениями верующих. Освященные хлебцы, о которых идет речь, жертвовались в церковь на поминание души покойника.