«Ничего дети не дают, кроме неприятностей, преждевременных инфарктов, старения. Самолюбивые эгоисты, они зачисляют своих 35—40-летних родителей в штат стариков, кои обязаны забыть о личной жизни и жить единственно для блага наследышей. К родителям — ни привязанности, ни почтения. Подрастают наследнички, и чем дальше, тем хуже: «Дай! Купи! Не лезь с советами!»
Кто же виноват? Раньше глава семьи (дед, прадед), в каком бы возрасте ни был — хоть сто лет! — оставался главой семьи! Его слово было законом для сыновей и внуков, уже самих имеющих взрослых детей. Уважали или нет главу семьи, но перечить ему не смел никто. Умирал прадед, единовластие переходило к старшему. И так велось из поколения в поколение. Естественно, в такой атмосфере родители были довольны детьми, сколько бы их ни было.
А теперь? Десятилетний сынок истерично и с угрозой кричит отцу: «Не смей повышать на меня голос! Я буду жаловаться!» И ведь нередко жалуются по месту работы родителей, обращаются в милицию, позорят.
Превращаться в раба своих детей с юности и до смерти — согласитесь, такая перспектива никому не улыбается. Вот если бы родители оставались до конца дней хозяевами своих детей, рождаемость повысилась бы в пять-десять раз.
Мне показалось это сердитое письмо очень интересным и даже знаменательным. Вот ведь как бывает: человек злится, негодует, а его гнев вместо сочувствия вызывает удовлетворение. «Гимн Домострою» — иначе не назовешь этот крик. Домострою, который не находит себе места в нынешнем быту. Смотрите, как входит в плоть и кровь наших детей чувство собственного достоинства. И общественность, оказывается, наша не дремлет: берет под защиту малых и слабых, когда рядом с ними находятся родители, что еще тешат себя надеждами быть полновластными «хозяевами» собственных детей. Родители, кому их положение видится лишь в двух вариантах: либо быть непререкаемой силой и властью, либо быть рабами детей. А нынешние ребята, выращенные не только дома, но и в яслях, садиках, в школе, видимо, не хотят ни той, ни другой крайности, а жаждут добросердечного равноправия, дружеского общения со старшими.
Обратите внимание, как хромает логика у сторонника патриархата: что бы сказал сам автор письма, если бы теперь его отец или дед, короче — «глава семьи», которого он сам не очень-то ценит, до глубокой старости руководил, управлял его жизнью, в том числе личными желаниями, стремлениями, планами? Он, наверное, сам бы взорвался на манер десятилетнего пацана. Ни за что не захотел бы оставаться «рабом» у своего престарелого родителя…
Вот еще один из парадоксов жизни: мы для себя никак не хотим того, что предписываем в качестве норм поведения другим, от нас зависящим. А ведь главное нравственное правило у всех народов утверждало: поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы другие поступали с тобой.
Впрочем, споры спорами, а с истоками такой психологии у немалой части мужчин-отцов полезно разобраться. Откуда есть пошел этот самый патриархат? Чем он был вызван и весь ли испарился?
Это «Песнь о Гайавате», вобравшая в себя представления о нормах и правилах жития древних индейцев. Она говорит о равной необходимости супругов, равной зависимости. А на деле один из «равных» был обычно главным.
Откуда она взялась, чем обусловлена главенствующая роль мужчины в семье, какие особые заслуги обеспечили ему это положение? Природные, исторические, социальные? Живут ведь и растят детей вдовы, безмужние женщины, которых оставили их легкомысленные партнеры с младенцами на руках. Живут домом и солдатские жены, и терпеливые подруги путешествующих, странствующих и командированных. И не пропадают без помощи мужчин. Дом без матери — сирота, холодная пустыня, а без отца — нет. «Бедна любовь отца в сравнении с материнской болью о ребенке», — признавался в письме к дочери А. И. Герцен, один из внимательнейших и чутких отцов. Где же логика, где историческая и человеческая целесообразность и справедливость, если почти все народы: и давние, сошедшие с мировой арены, и ныне здравствующие — утвердили главой дома «необязательного» его члена?
Не было мыслителя, анализирующего сложности человеческих отношений, который не упирался бы в этот, казалось бы, наипростейший вопрос: что есть отец? Зачем он? Задаются им и читательницы.