Л а у р и. И мне не дадут? Мне?
Ю х а н и. Ты ляжешь спать.
Л а у р и. На это и в аду времени хватит!
Ю х а н и. Один бог ведает, милый Лаури, где нам еще придется спать.
Л а у р и.
Я тебе песенку спою, зальюсь, как кларнет!
Ю х а н и. Оставь свою песню до другого раза.
Э р о. Оставь эту ребячью песенку мне.
Л а у р и. Оставим ее Юсси Юколе и затянем песню подлиннее. Станем петь и плясать, и-их!
Ю х а н и. Гляди, как бы я не приказал сбросить тебя к быкам.
Т у о м а с. Лаури, я тебя последний раз предупреждаю.
Л а у р и. Последний раз? Вот и хорошо, что хоть отвяжешься.
Ю х а н и. И мы бесчинствуем даже у самых ворот Туонелы{74}, нечестивцы поганые!
С и м е о н и. Недаром нас бог и наказывает. О! Карай нас, секи на этом камне пыток!
Л а у р и. Да это же камень счастья, камень старика Вяйнямёйнена{75}, который, говорят, был богом в Саво. Я даже руну о нем слыхал от одного веселого трубочиста. От него же я запомнил и славную проповедь. Ах, до чего складно он читал ее нам в Кунинкале, высовываясь из трубы, как из-за церковной кафедры. Губы у него красные-красные, да еще зубы скалит. Он вот так проповедовал…{76}
Ю х а н и. Замолчи, зверь дикий!
Л а у р и. Теперь-то мы и возьмемся за проповеди, раз уже вдоволь напелись, да все хором, как в церкви. Я буду попом, этот камень — моей кафедрой, вы — канторами, а быки вокруг — степенной и благочестивой паствой. Но сперва рявкните-ка мне марш перед выходом. Слышите? Поп ждет!
Ю х а н и. Жди, жди, я тебе живо задам марш.
Л а у р и. Ты-то как раз главный кантор, старший над всеми, а эти у тебя в учениках, вроде тех выскочек, что по воскресеньям и праздникам сидят на канторской скамье, обливаясь потом, красные как индюки. И вот, стало быть, они опять торчат тут, точно истуканы: грудь выпячена, волосы смазаны маслом и жиром, а на подбородке болтается жиденькая бороденка. Но сидите себе спокойно и пойте, покуда отец Матти взбирается на кафедру. В церковь-то он, правда, примчался прямо из кабака Кейюла, но успел окатить голову холодной водой и причесаться; и вот теперь, сильно растроганный, он вползает на четвереньках на кафедру, творя молитву, и начинает проповедовать так, что у баб слезы льются. А сейчас, кантор Ютте, как только взгляну на тебя — сразу же и начинай. «Сюнта тей!»[12] — кричал, бывало, прежний пастор кантору.
Ю х а н и. Сейчас же заткни свою глотку, мерзавец!
Л а у р и. Э-э, не так! Ты должен петь: «Да разверзнет уста вся паства». Но ладно, так и быть, можешь молчать да слушать, только рот свой сложи покрасивее, как подобает в божьем храме, раз служить обедню взялся сам Лаури. Да, трубочист, одолжи-ка мне теперь немножко своего умения и красноречия, С этой кафедры я хочу прочитать вам проповедь о ветхом плаще святого Петра и о десяти петельках. Но сначала я хочу все-таки взглянуть на свою паству. И, к великой скорби моей, я вижу только вонючих коз и чертовых козлов! О вы, девы из Кяркёля, блудницы и суки! Вы щеголяете в шелках да шалях и сверкаете золотом, как павлины. Но плюньте мне в рожу, если вы в свой последний час не будете взывать к старому пастору Матти, чтоб он заступился за вас перед богом. Ньет[13], не выйдет! Добрый день, старик Ряйхя! Я хочу тебе молвить словечко: бери пример со старика Кеттула! А ты, проклятый Пааво Пелтола, что ты творил зимой на толоке у Тану, на рубке леса? Водку распивал да девок щупал? А я тебе, сопляку, скажу: бери пример с Ялли Юмппилы, не то осудят тебя в конце концов и поп Матти и нехристи — греческие и всяческие; а потом набросят тебе мешок на голову и поволокут в ад. Так что раскрой свои уши и слушай, что я тебе говорю и проповедую. Ибо я выварен не в одном котле, и сердце у меня — точно кисет из тюленьей кожи. Где я только не бывал! И в Хельсинки учился, и в каталажке томился, и в колодках страдал, и в какие только перепалки не попадал! Но все это вздор, раз я не вор; ведь в чужой колодец я не плевал и баб соседских не обнимал.
Была у меня однажды невестушка, этакая маленькая голубица и превеликая блудница, — взяла и удрала от меня в далекие края. Пошел я ее искать, исходил все моря и земли Суоми, Неметчину и Эстонию, но золотца своего так и не нашел. Опять я вернулся в родную Суоми и увидел ее на песчаном холме за Тампере. «Так вот ты где, моя маленькая Тетту!» — крикнул я, не помня себя от радости. Но Тетту вспыхнула и отрезала в ответ: «Это еще кто такой? Или землей тебя измазали? Или в смолу окунули?» — и умчалась в первую попавшуюся избенку. Но мне ли, веселому парню, от такого унывать? Заложил я за щеку табачку и пошагал к лучшему кабачку. А Микко там уже бушевал, ни одной молодке покою не давал.