Т у о м а с. Брат мой, так ты всех нас доведешь до слез.
С и м е о н и. Боже, обрати свой взор на нас, и да воссияет твое милосердие!
Беседа братьев закончилась всеобщим плачем и стенаниями, ни один из них не удержался от слез. Но уже стемнело, наступила ночь, и в конце концов утомленные горем братья заснули глубоким сном. На следующий день они опять принялись думать, какое бы найти спасение. Глаза их зорко караулили подходы к дому, чтобы уже издали заметить приближение властей. И хотя казарма и пугала, она все-таки казалась им самым лучшим убежищем. Поэтому они решили дружно отправиться в Хейнолу и на шесть лет наняться на военную службу.
Когда снова настало утро, братья с тяжестью на сердце пустились в долгий путь. Позабыв, что для такого дела нужны паспорта и церковные книги, они, с кошелями за спиной, направились сначала в Юколу, чтобы попросить кожевника позаботиться об их скотине и присмотреть за избой.
Выйдя на дорогу в Виэртолу, они увидели ленсмана, который ехал им навстречу; позади него в бричке восседал яхтфохт. Полагая, что это едут за ними, братья растерялись. Они уже готовы были бежать в лес, но, сообразив, что двоим их не захватить, остались на месте. Однако тревога их была напрасна: ленсман разъезжал по приходу совсем по другому делу. К тому же он был славный человек, великодушный, храбрый и веселый. Он всегда с великим удовольствием слушал рассказы о братьях Юкола, их житье в темных лесах и скорее был их покровителем и защитником, чем врагом. Поравнявшись теперь с ними, он весело заговорил:
Л е н с м а н. Добрый день, добрый день! Куда это ребята шагают с таким серьезным видом? Да отвечайте же, не глядите на меня серыми волками. Куда это вы с кошелями?
Ю х а н и. Впереди у нас долгий путь.
Л е н с м а н. Ну? Не в ад ли собрались, а?
Ю х а н и. А вам от нас ничего не надо?
Л е н с м а н. Что же вы могли бы мне дать? Ну, спросить-то можно, за спрос недорого берут, хотя купить и не на что. Однако вы поглядываете на меня так, что если бы у меня не было привычки самому сатане смотреть в рожу, то, наверное, сердце затрепетало бы. Ха-ха-ха! Но какой бес в вас вселился?
Ю х а н и. Я задам вам один вопрос: потянут ли нас к ответу?
Л е н с м а н. За что?
Ю х а н и. Гм… Да за то, за то самое.
Л е н с м а н. За что, увалень ты косматый? За что?
Ю х а н и. За ту кутерьму в Таммисто.
Л е н с м а н. Ага! За ту позавчерашнюю потасовку? Ну-ну! О ней я хочу сказать вам кое-что.
Ю х а н и. Никого не убили?
Л е н с м а н. Благодари судьбу, что этого не случилось. Но гром и молния! Ведь вы государственного чиновника выгнали и не дали исполнить служебное дело, да еще его письменный стол опрокинули. Подумайте-ка об этом.
Ю х а н и. Боже мой! Над этим-то мы как раз и ломали голову и поняли, что с нами будет. Да, да, бес нас всех заберет, а потому мы и выбрали бесовскую долю. Знайте: извилистый путь, через горы и низины, ведет нас в великий батальон в Паролу, ведет так, что только песок разлетается. Это наше последнее убежище, куда мы бежим в тоске и страхе, потому что люди, эти злые черти, донимают нас, будто волков на травле. В Паролу! И горе тому, кто вздумает встать нам поперек дороги. Властям нужны солдаты — мы слышали, готовится война. Скоро мы будем стоять в казенных доспехах, и попробуйте тогда тронуть нас, дьяволы! Ух! Хотел бы я весь этот свет перегрызть — перегрызть, как миногу. Ах, я сейчас заплачу — и от горя и от злости, все вместе. И плачу и кулаком потрясаю. В Паролу! Там парней — что грибов после дождя.
Л е н с м а н. Дураки вы, глупые сычи! Оставить теплую избушку в родном краю и пойти в казармы под палки!
Ю х а н и. Это все-таки лучше, чем в каменоломне на каторге. К тому же у молодцов Хяме кожа с дюйм толщиной, это все знают.
Л е н с м а н. В каменоломне на каторге! Почему?
Ю х а н и. Но ведь вы-то, господин ленсман, и хотите спровадить нас туда в звонких цепях. И из-за чего? Из-за этой несчастной драки во дворе Таммисто, за то, что мы немножко поколотили этих парней из Тоуколы! Но боже мой! Ведь нас же там чертовски донимали. А теперь, видите ли, заводят судебное дело, раздувают из мухи слона.
Л е н с м а н. Это ты врешь! Убирайся к черту, парень! У меня есть дела и поважнее.
Ю х а н и. Но если бы мы, по вашей милости, и убрались к черту, — а в такое избавление от всех бед мы пока не очень-то верим, — то парни Тоуколы все равно не дадут нам спуску и заведут тяжбу. Ведь мы, бедняги, ударили первыми, а это плохо. Но и они легко не отделаются. У нас тоже вдоволь ран, да таких, что даже коркой еще не затянулись, и они свое докажут, эти раны. Но если бы нам и с парнями Тоуколы удалось поладить, все равно нас раз в год ждет судный день — церковные чтения. Будь они прокляты, скажу я, как некогда Пааво Яаккола, этот славный парень. Как-то раз он сказал: «Жизнь-то вроде бы и ничего, не будь в году одного дня — этих проклятых чтений». А когда он однажды опять вернулся оттуда с наполовину выдранным чубом и избитым задом, то еще добавил: «Боль не беда, но ведь срам-то какой!» И что же случилось в следующем году на тех же чтениях? Пастор посадил его под стол, как болвана, а это увидала из прихожей его молодая невеста. Девка в обморок упала, хлопнулась на порог, будто уточка. Нехорошо получилось. После этого Пааво запил, невеста ему отказала, а он еще больше стал пить. И умер он жалким живодером. Вот как кончил Пааво. А голова у него была неглупая, совсем неглупая, он был из самых умных и удалых парней. Но не с добрым сердцем, с очень недобрым сердцем сунула мачеха ему в руку книжку с первого же раза, и оттого эти церковные чтения стали для него настоящей мукой. Разве это порядок? А Микко Куккойнен? Чем не парень? Длинный и толстый, как бревно, щеки круглые, будто у старого кота бабки Тухкала. А вот грамота не далась. Бывало, чуть только заслышит звон пасторских бубенцов в то утро, когда бывают чтения, — сразу же, как овца, задрожит от испуга. Вот какого страху нагоняет этот день. А пастор, мы знаем, и нас хочет затащить туда силой, а оттуда — на позорище, посадить в колодку. Но от всего этого нас спасет теперь серая казенная шинель, со всем этим мы простимся навеки. Прассай![15]