– Ну что ж, теперь все ясно. Чтобы опровергнуть себя самого, мне придется выступить в роли Ватсона. Валяй, рассказывай, как было дело.
– Для начала, – предложил Мартин, – давай закажем еще крабов и пива. Было бы чистым идиотизмом съесть всего по одному салату из крабов в одном из тех немногих мест в мире, где крабов подают целиком, а не по частям. Потом я начну рассказ, а продолжу его за ужином… ну, скажем, в «Фаворите». Как тебе такой план?
Я охотно согласился. От смешанного запаха рыбы, рыбацких шхун и соленой воды разыгрался такой аппетит, утолить который не так-то просто. Но не меньший аппетит пробудила и беглая оглядка Мартина на роль доктора Ватсона, каковую ему якобы пришлось сыграть. Вспомнились еще кое-какие подробности дела Шеделя. Приблизительно в то же время в Беркли произошло еще одно убийство – или даже два? Если не ошибаюсь, оба были объединены в одно дело, но расследование ничего не дало.
Принесли салат и пиво. Мартин сделал большой глоток, извлек из соуса крупную клешню краба и углубился в разглядывание зубцов вилки.
– Не знаю, с чего лучше начать, – проговорил он. – Наверное, как изволил бы выразиться Эшвин, fons et erigo, с самого начала. Ты ведь, конечно, знаешь Эшвина?
– Как-то раз виделись. – А уж его переводов с санскрита кто ж не знает? «Панчатантра», драмы Калидаса, пикантные «Десять принцев», величественная «Бхагавадгита» – поистине ущербной следовало бы счесть любую в мире библиотеку, в фондах которой нет переводов Эшвина.
– Ну и хорошо, – продолжал Мартин. – И все же с чего начать? С того дня, когда Эвшин впервые в своей жизни прочитал детективный роман? В этом была бы своя логика. Или с того, когда доктор Шедель открыл для себя радости вечерней прогулки? Или когда я приступил к переводу Хосе Марии Фонсеки? Или – и это было бы, наверное, наиболее логично – с того момента, когда известный бизнесмен с восточного побережья Роберт Р. Вуд решил изменить вероисповедание?
– Довольно, Мартин, – взмолился я, – довольно меня мистифицировать, переходи к сути. Не забывай – ты же не сыщик, не Главный, ты доктор Ватсон.
Мартин сосредоточенно доел салат.
– Ладно, – кивнул он, – начну с самого себя в день убийства. Это позволит ничего не упустить. На сей счет ты можешь быть уверен, обещаю – все будет к месту, ничего лишнего. Образец честной игры. – Мартин сделал еще глоток пива и протянул мне портсигар. И по мере того, как мы насыщали табачным дымом воздух, пропитанный запахом рыбы, он разворачивал историю убийства доктора Хьюго Шеделя, являющуюся одновременно историей из жизни доктора Джона Эшвина, ученого, поэта, переводчика и детектива.
1. Подготовка к убийству
«atha nalopākhyānam. brhadaCva uvāca».
«Здесь начинается сказание о Нале, говорит Брихадавша», – почти автоматически перевел Мартин. Теплого весеннего воздуха, проникающего в аудиторию сквозь открытые окна, было вполне достаточно, чтобы отвлечь его внимание от «Махабхараты».
Доктор Эшвин тяжело поднялся из-за стола и, декламируя вступительную шлоку[6], начал вышагивать по кабинету. Звучный голос постепенно набирал высоту, что вполне соответствовало как внушительной фигуре чтеца, так и великолепию санскритского стиха.
Мартину искренне хотелось целиком сосредоточиться на переводе. Будучи единственным во всем университете слушателем, впервые приобщающимся в этом учебном году к санскриту, он должен был держать марку. И тем не менее мысли его настойчиво убегали в сторону. Днем предстояла репетиция. Удастся ли ему уговорить Дрексела, чтобы тот заставил Пола изменить интонацию предсмертного монолога? Где кончаются права переводчика и начинаются права режиссера? А тут еще вечерний прием в честь доктора Шеделя. Какого черта он позволил включить себя в комиссию по приему гостей? У него и без того…
– Говоря это, король отпустил лебедя, – перевел он.
– Сказав это, – поправил его Эшвин.
Через полчаса Эшвин отложил текст и сел на место.
– Ну что ж, отлично, мистер Лэм, – резюмировал он. – Как вам первое знакомство со стихотворным эпосом на санскрите?
– Замечательно, – ничуть не кривя душой, откликнулся Мартин. – Удивительная мелодика.
– Во всей мировой литературе, – подхватил Эшвин, – есть только три стихотворных размера, которые даются мне в чтении без малейшего напряжения, – английский свободный стих, гекзаметр у греков и римлян и шлока. – Подобно всем высказываниям Эшвина ex cathedra, это прозвучало в высшей степени авторитетно и с полной уверенностью говорящего в своей правоте. И в том же стиле, без малейшей перехода, он осведомился: – Ну что, какие-нибудь интересные детективы вам в последнее время попадались?