А у нее два верных заступника: этот могучий лев и тот скромный кудрявый ягненок, так почтительно преданный ей. «Хлопчик» тоже может пригодиться. В нужную минуту она использует его робкую привязанность. Ах да, очевидно, она в области увлечений пошла в своего милого отца, он передал ей свой нрав, да и склонность к вину, которым в последнее время она не только не брезгует, но даже порой злоупотребляет. Ах, этот милый отец! Обжегшись в расчетах и неудачно устроив судьбу дочери, он спокойно отвернулся от нее и удалился в свой Самборский замок, где среди пиров и веселья забыл о ней. Для нее у этого «несчастного отца», как он любит себя называть, остались одни милые шуточки. Вот и в последнем, недавно присланном письме, лежащем теперь сверху шкатулки, он, «оплакивая» ее, пишет: «Дочка, побойся Бога! Ты стала настоящей Мессалиной[84]».
Да, она стала Мессалиной. Ну что ж! Вся жизнь исковеркана, Бог весть какие еще беды ждут ее впереди. Так по крайней мере она воспользуется своей молодостью и выпьет до дна чашу наслаждений.
Глава XII
Страшная весть
Письма были перечитаны, вся жизнь — пережита. Марина бережно собрала их и, повернув ключ в звонком замке, снова заперла в шкатулку свои воспоминания. «Вся старая жизнь — в шкатулке под замком, — мысленно улыбнулась она. — И нечего выпускать ее из-под запора. Бог с ней, радости было мало. Что-то ждет впереди?»
Думая об этом, она встала, подошла к скрыне и только собралась поставить на место шкатулку, как неожиданное обращение к ней заставило ее вздрогнуть и уронить шкатулку в выдвинутый ящик скрыни. У порога стояла Варва.
— Матерь Божия, как драгоценная пани испугалась!.. — растерянно улыбнулась она.
Взглянув на ее встревоженное лицо, Марина сама безотчетно заволновалась и побледнела.
— Что случилось? — громко спросила она.
— Бог мой, ничего, драгоценная государыня… — потупила Варва глаза. — Я пришла только доложить о приезде хлопчика, — так назвала она Аленина, которого Марина шутя так называла. — Хлопчик просит скорее его принять.
— Варва, ты от меня что-то скрываешь?
— Как Бога люблю, милостивая пани, — нет…
— Зови, и скорей…
Марина взволнованно прошлась по горнице. Она не могла сдержать безотчетного испуга. Сердце тревожно билось.
На шум быстрых шагов она обернулась: в дверях стоял Аленин. Он только что прискакал; лицо его было встревожено; глаза возбужденно горели.
Он торопливо подошел к Марине и поцеловал ее руку.
— Государыня… я…
— Езус Христус, что же, наконец, случилось? — спросила она и пугливо посмотрела на него.
— Государыня, не тревожься, — перехваченным от быстрой езды и волнения голосом начал он.
Но эта просьба уже сама пробуждала тревогу.
— О чем мне не тревожиться? — вскрикнула Марина. — Да не пугай же, говори, наконец… Несчастье?.. С государем?
Аленин отвернулся от пытливо устремленных на него глаз Марины, хотел «подготовить» ее к страшной вести, но, как это всегда бывает, понял в решительную минуту, что из тщательно продуманной заготовленной речи ничего не выйдет.
— Несчастье… — развел он руками.
— Ну?
— Государь… беда с ним…
— Убит?
— Не тревожься, государыня… Авось…
— Ах, да что тревога! Правду хочу…
Аленин мгновение поколебался. Делать было нечего.
— Убит… — решился он сказать и со страхом взглянул на Марину.
Она схватилась за грудь, облокотилась о стену, набрала широко открытым ртом воздуха, провела рукой по лицу. Боясь, что она упадет, потеряет сознание, Аленин, с тревогой смотревший на нее, протянул руки. Но она уже пересилила первый испуг.
— На прогулке? Кто?.. Урусов? — призывая на помощь все свое хладнокровие, быстро задавала она вопросы.