— Интересно, как она пройдет через «Даллес»? — справляется Роза, она имеет в виду бабушку жениха, Ильзе Шварц. Роза заменяет имена местоимениями и при этом рассчитывает, что всем понятно, о ком речь. И причина не в том, что ей под девяносто. Это ее вечная манера.
— Уверен, в аэропорту ей предоставят каталку, — говорит Эд.
— Кто-кто, а я наездилась в этих каталках, и, если хочешь знать, — их никогда не моют.
— Мам, чего ты от меня хочешь? Ну поехал бы я в аэропорт встречать их, что, каталки от этого станут чище? Они сами обо всем позаботятся, понятно? И ни я, ни моя машина им не нужны. И между прочим, не уверен, что моя машина здесь.
— Они пошли в салон красоты?
— Послушай! Сара не оставила записки. Откуда мне знать, может, она сейчас в гостинице.
— Одно скажу — не очень-то это любезно, — говорит Роза.
Только-только Эд вознамерился позавтракать бутербродом с селедкой в сметане, как в кухню врываются Сара с Мириам. Мириам от стрижки зримо уменьшилась. Следом за ними входит его брат Генри, он выше ростом, крупнее Эда, замыкает шествие его жена Сьюзен, в руках у нее черный пакет с надписью «Мистер Смокинг».
— О, Эдуард! — восклицает Генри и берет его за руку. — Жара, нет, какая жара!! Нестерпимая! — он утирает лоб платком. — Прокат смокингов — это нечто невообразимое. Боже милостивый! Мастер меня ущипнул.
— Нечаянно, — говорит Сьюзен. — Не преувеличивай, милый. Куда можно это положить?
— Я стоял перед зеркалом…
— Он проверял, как сидят брюки, — объясняет Сара.
— …панталоны, — добавляет Сьюзен.
Генри манием руки обрывает их.
— Basta![166] Я думаю, нет необходимости воспроизводить здесь эту сцену. Достаточно сказать, что все было не так, как надлежит. — Он поворачивается к Эду. — Надеюсь, ты будешь в своем смокинге.
— Бог знает что такое, — начинает изливаться Генри, садясь за стол, где перед ним ставят высокий бокал. — Рубашка на ощупь — ни дать ни взять, гостиничная простыня: материя насквозь пропиталась какими-то химикатами. А карманы — вы не поверите — застегиваются на липучки! — Поворачивается и видит, что Мириам с Сарой ушли наверх. — Я и помыслить не мог о том, чтобы обратиться с таким вопросом к невесте, — шепчет он Эдуарду. — Но что за странные свадебные церемонии, откуда она набралась таких затей?
— Это их ортодоксальный штик[167], — буркает Эд.
— Да ну! Я понятия не имел, что смокинг в одиннадцать утра по воскресеньям — это такой религиозный обряд. Раз так, я захватил бы свой смокинг. А визитку напрокат я предлагал взять, потому что «Мосс Брос»[168] не разрешает вывозить свои визитки из страны. Но смокинги? Что важно — черный цвет? Или тут какая-то связь с лапсердаком?
— Нет-нет, Генри, это не религиозный обряд. Просто так принято. Я вот о чем… погоди-ка, — Эд прерывается, извлекает из мусорного ведра вчерашний «Таймс». — А вот это ты видел?
Генри надевает очки, читает. На миг замирает, затем складывает очки. Ахает:
— Эд! Да что ж это такое?
Эд ощущает прилив родственного чувства, просто-таки братскую любовь. Генри — ученый экспат со всеми его англофильскими заморочками — отозвался на письмо, как должно, понял, по-настоящему понял, что оно значит для Эда.
— Боже милостивый, — вскрикивает Генри. — Только не говори, что это написал отец жениха.
— Боюсь, что он, — мрачно и в тоже время не без удовольствия подтверждает Эд.
— Но стиль… какой отвратный стиль!
— Что стиль, позиция у него еще отвратнее.
— Да, разумеется, и позиция. Но как она изложена: «Палестинское государство — это прямая дорога к самоубийству при одобрении Америки, которая все равно как доктор Кеворкян хочет помочь пациенту уйти из жизни, чтобы он не мучился». Нет, это уж слишком. Печатать такие письма, не отредактировав, сродни антисемитизму. Нет, правда же, Эд. Мне тут видится попытка выставить евреев в национальной прессе напоказ как дуболомов.
— Ничего не попишешь, дуболомы среди евреев встречаются.
— Не…
— Не среди твоих знакомых? Этот человек сейчас едет сюда — он станет членом нашей семьи. И что ты тут можешь сделать? — вопрошает Эд.
Генри разводит руками.
— Тут никто ничего не может сделать. Тебе придется держать себя в руках, иначе нельзя. И где только их учат английскому?
— Конечно, я буду держать себя в руках, — Эд складывает газету раз и еще раз. — Вообще-то я рассказал тебе об этом письме только, чтобы оно как-нибудь не всплыло…