Его разбудил новый раскат грома; дождь барабанил по каменным плитам двора. Лизбет… Где же она? Непроглядная ночь. Жак лежал один на помятом диване. Он хотел было встать, пойти на поиски Лизбет; он даже чуть приподнялся на локте; но, не в силах бороться со сном, повалился опять на подушки.
Когда он наконец открыл глаза, было совсем светло.
Сперва он увидел на столе чайник, потом свою куртку, валявшуюся на полу. Тогда он все вспомнил и встал. И его охватило неодолимое желание сбросить с себя остатки одежды, вымыть влажное тело. Прохладная вода в тазу навела на мысль о крещении. Весь ещё мокрый, он принялся расхаживать по комнате, выгибая поясницу, ощупывая сильные ноги, свежую после омовения кожу, — и совершенно забыв обо всём том постыдном, о чём могло бы напомнить ему это любование собственной наготой. Зеркало показало ему гибкого юношу, и впервые за много времени он, ничуть не смущаясь, стал разглядывать особенности своего телосложения. Вспомнив о былых своих грехопадениях, он даже пожал плечами и снисходительно улыбнулся. «Мальчишечьи глупости», — подумал он; эта тема представилась ему окончательно исчерпанной, словно силы, долгое время никем не признанные, бродившие где-то стороной, обрели наконец свой истинный путь. Он не углублялся в размышления о том, что произошло этой ночью, он даже не думал о Лизбет, — он просто чувствовал радость в сердце, чувствовал, что очистился душой и телом. Не то чтобы он открыл для себя нечто новое; скорее, он снова обрёл былую уравновешенность; так человек, выздоравливающий после тяжёлой болезни, радуется, но нисколько не удивляется возвращению сил.
Всё ещё голый, он прокрался в прихожую и приоткрыл входную дверь. Ему показалось, что снова, как накануне вечером, он видит в сумраке швейцарской коленопреклонённую фигурку Лизбет под траурною вуалью. Какие-то люди стояли на приставных лестницах и обтягивали чёрной материей парадную дверь. Он вспомнил, что похороны назначены на девять, и стал поспешно одеваться, собираясь точно на праздник. В это утро всякая деятельность доставляла ему радость.
Он заканчивал прибирать свою комнату, когда г‑н Тибо, специально прибывший из Мезон-Лаффита, зашёл за ним.
Он шагал за гробом рядом с отцом. В церкви он шёл в процессии вместе со всеми, вместе со всеми этими людьми, которые ничего не знали, и пожал руку Лизбет без особого волнения, даже с чувством некоторого дружеского превосходства.
Весь день в швейцарской было пусто. Жак с минуты на минуту ожидал возвращения Лизбет, не отдавая себе отчёта, какое желание таится под его нетерпением.
В четыре часа в дверь позвонили, он кинулся открывать; это был учитель латыни! Жак совсем забыл, что сегодня урок.
Он рассеянно слушал комментарии к Горацию, как вдруг опять позвонили. На этот раз она. Ещё с порога она заметила открытую дверь в комнату Жака, спину учителя над столом. Несколько секунд они стояли лицом к лицу и вопросительно глядели друга на друга. Жак не подозревал, что она пришла с ним проститься, что она шестичасовым поездом едет домой. Она не посмела ничего сказать, только вздрогнула легонько; ресницы у неё затрепетали, она приложила к губам больной палец, придвинулась к Жаку ещё ближе и, как будто поезд уже уносил её навсегда, послала короткий воздушный поцелуй и убежала.
Репетитор вернулся к прерванной фразе:
— «Purpurarum usus» равносильно «purpura qua utuntur».[29] Вы улавливаете оттенок?
Жак улыбнулся, будто в самом деле уловил оттенок. Он думал о том, что скоро придёт Лизбет, ему виделось её лицо в сумраке прихожей, откинутая вуаль и воздушный поцелуй, который она для него словно оторвала от губ забинтованным пальцем.
— Продолжайте, — сказал учитель.
1921
Пора расцвета
Перевод Г. Худадовой
I
Братья шагали вдоль решётки Люксембургского сада. Часы на Сенате только что пробили половину пятого.
— У тебя взвинчены нервы, — заметил Антуан; его стала утомлять торопливая походка брата. — Ну и жарища. Наверно, будет гроза.
Жак пошёл медленнее, приподнял шляпу, сжимавшую виски.
— Нервы взвинчены? Да ничуть. Что, не веришь? Я просто удивляюсь своему спокойствию. Вот уже две ночи сплю непробудным сном, да так, что утром еле встаю. Право же, я совсем спокоен. И ты бы мог не ходить. И без того у тебя куча дел. Тем более и Даниэль будет. Ну да, представь себе, нарочно ради этого прикатил из Кабура{40} — только что звонил по телефону узнать, в котором часу будет объявлен список принятых. Да, в этом отношении он — прелесть. И Батенкур должен прийти… Сам видишь, в одиночестве я не останусь. — Он вынул часы: — Итак, через полчаса…