«Нет, я не такой, как ты», — подумал он запальчиво. И отстранился от брата, молча пошёл один по самому краю тротуара.
«Я здесь задыхаюсь, — раздумывал он. — Всё, что я вынужден делать по их воле, мне ненавистно, смерти подобно! А чего стоят мои наставники! Мои сотоварищи! А их увлечения, их любимые книги! Эти современные писатели! Ах, если б хоть один человек в целом мире мог только предположить, что я представляю собою, вникнуть в мои замыслы! Да нет, никто и не догадывается, даже Даниэль!» Вспышка ярости прошла. Он не слушал, что говорил ему Антуан. «Забыть всё, что я уже написал, — думал он. — Вырваться на простор! Заглянуть в свою душу и высказать всё! Ведь ещё никто не осмеливался высказать всё. И вот час пробил: выскажу я!»
Стояла такая жара, что трудно было подниматься по крутой улице Суфло. Братья пошли медленнее. Антуан всё ещё говорил. Жак молчал. И, заметив это, усмехнулся, подумал: «В сущности, спорить с Антуаном я никогда не мог. Или я даю ему отпор и прихожу в бешенство, или смиренно выслушиваю доводы, которые он выкладывает с такой последовательностью, и молчу. Как сейчас. И в этом есть что-то двоедушное. Ведь знаю, что Антуан принимает моё молчание за согласие, а это не так. Далеко не так! За свои идеи я держусь крепко. Пусть другие считают их сумбурными — мне всё равно. В их ценности я уверен. Дело лишь за тем, чтобы умело доказать эту ценность. А так и будет, когда я этим займусь! Доказательства всегда найдутся. Ну, а Антуан идёт в гору, в гору. И никогда не задаётся вопросом: а может быть, мои рассуждения в чём-то обоснованны. Но до чего ж я всё-таки одинок…» И ему с новой силой захотелось уехать. «Всё бросить, сразу, вот было бы чудесно! Опустевшие комнаты! Чудо отъезда»{42}. Он снова усмехнулся, бросил недобрый взгляд на Антуана и продекламировал:
— Семьи, я ненавижу вас! О, замурованный очаг, о запертые двери…
— Откуда это?
— Натанаэль! Ты мимоходом всё увидишь, но не останешься нигде…
— Откуда же?
— Да так, из одной книги, — ответил Жак уже без улыбки. И вдруг заторопился. — Из книги, повинной во всём! Из книги, в которой Даниэль нашёл оправдание всему… Хуже того — восхваление своих… своих цинических взглядов! Из книги, которую он теперь знает наизусть, а я… Нет, — добавил он дрогнувшим голосом, — нет, нет, я не могу сказать, что она мне омерзительна, но видишь ли, Антуан, эта книга обжигает руки, когда читаешь её, и я не хотел бы остаться наедине с ней, потому что считаю её опасной. — Помимо воли с удовольствием он повторил: — Опустевшие комнаты, чудо отъезда… — Потом замолчал и вдруг добавил совсем другим тоном — скороговоркой, глухо: — Ведь я только говорю — уехать! Но слишком поздно. Я и в самом деле не могу теперь уехать.
Антуан возразил:
— Ты всегда говоришь «уехать» с таким видом, как будто хочешь сказать: «Навек покинуть родину!» Разумеется, всё это не так просто. Но отчего бы тебе не отправиться в какое-нибудь путешествие? Если ты принят, отец сочтёт вполне естественным, что летом тебе надо развеяться.
Жак покачал головой:
— Слишком поздно.
Что он подразумевал под этим?
— Но ведь ты же не собираешься проторчать два месяца в Мезон-Лаффите в обществе отца и Мадемуазель?
— Собираюсь.
И он сделал какой-то уклончивый жест. Меж тем они уже пересекли площадь Пантеона, и, когда вышли на улицу Ульм, он указал пальцем на людей, группами стоявших перед Эколь Нормаль, и нахмурился.
«До чего же своеобразная натура», — подумал Антуан. Он часто отмечал это, — снисходительно, с какой-то подсознательной гордостью. И хоть он терпеть не мог непредвиденного, а Жак вечно сбивал его с толку, он всегда старался понять брата. Несвязные речи, вырывавшиеся у Жака, заставляли Антуана, обладавшего деятельным умом, всё время упражнять мысль в поисках смысла, что, впрочем, его забавляло и, как он воображал, позволяло постичь характер младшего брата. На самом же деле бывало так: стоило только Антуану решить, что с точки зрения психологической он сделал в высшей степени правильное заключение, как новые высказывания Жака опрокидывали все его логические построения; приходилось начинать всё сызнова и чаще всего делать прямо противоположные выводы. Таким образом, в каждой беседе с братом у Антуана неожиданно возникал целый ряд самых противоречивых суждений, причём последнее из них всегда казалось ему окончательным.
{42}
Стр. 244.