Они подходили к угрюмому фасаду Эколь Нормаль. Антуан обернулся к брату и окинул его проницательным взглядом. «Когда смотришь в корень вещей, — пришло ему в голову, — видишь, что этот юнец и не подозревает, какая у него тяга к семейной жизни».
Ворота были отворены, и во дворе толпился народ.
У парадного входа Даниэль де Фонтанен болтал со светловолосым молодым человеком.
«Если Даниэль первым нас заметит, значит, я принят», — подумал Жак. Но Антуан окликнул их, и Фонтанен с Батенкуром обернулись одновременно.
— Чуточку нервничаешь? — осведомился Даниэль.
— Ничуть не нервничаю.
«Если он произнесёт имя Женни, значит, я принят», — загадал Жак.
— Нет ничего хуже последних пятнадцати минут перед объявлением списка, — заметил Антуан.
— Вы думаете? — с улыбкой возразил Даниэль. Из ребячества он частенько противоречил Антуану, величал его доктором и посмеивался над его видом — важным не по летам. — В ожидании всегда есть своя прелесть.
Антуан пожал плечами.
— Слышишь? — спросил он брата. — Ну, что до меня, — продолжал он, — то хоть мне приходилось уже четырнадцать, а то и пятнадцать раз испытывать такие «ожидания», я так к ним и не привык. К тому же я заметил: те, кто в такие минуты надевает личину стоиков, как правило, люди посредственные или малодушные.
— Не всем дано находить прелесть в нетерпеливом ожидании, — заметил Даниэль, который смотрел на Антуана чуть насмешливым взглядом, теплевшим, когда он переводил глаза на Жака.
Антуан продолжал развивать свою мысль.
— Говорю вам серьёзно: сильные духом задыхаются, пребывая в неизвестности. Настоящее мужество отнюдь не в том, чтобы бесстрастно ждать начала каких-то событий; а в том, чтобы ринуться им навстречу, поскорее всё узнать и принять к сведению. Правда. Жак?
— Нет, я, пожалуй, разделяю мнение Даниэля, — ответил Жак, ровно ничего не слышавший. Даниэль продолжал разговаривать с Антуаном, и Жак вкрадчиво спросил, чувствуя, что плутует:
— А твои мать и сестра всё ещё в Мезон-Лаффите?
Даниэль не услышал, и Жак, продолжая упрямо твердить про себя: «Я провалился», — всё же чувствовал, что его вера в успех непоколебима. «Отец будет доволен». Он заранее улыбнулся и одарил улыбкой Батенкура:
— Спасибо, что пришли, Симон.
Батенкур с приязнью смотрел на него и не мог скрыть, как горячо он восторгается другом Даниэля, что нередко раздражало Жака, потому что он не мог ответить ему таким же дружеским чувством.
Гул голосов во дворе вдруг стих. За стеклом одного из окон нижнего этажа появился белый бумажный прямоугольник. Не отдавая себе в этом отчёта, Жак испытал такое ощущение, будто бурный поток подхватил его и понёс к вещему бумажному листку. В ушах у него зашумело, но он услышал, как Антуан произнёс:
— Принят! Ты — третий.
Да, он услышал голос брата — такой тёплый, такой радостный, но смысл его слов понял только тогда, когда, несмело повернув голову, увидел его ликующее лицо. Обессилевшей рукой Жак сдвинул на затылок шляпу — по его лицу струился пот. К нему уже шагали Даниэль и Батенкур, стороной обходившие толпу. Даниэль смотрел на Жака, а Жак — в упор на Даниэля, у того верхняя губа вздёрнулась, обнажая зубы, хотя на лице не было и намёка на улыбку.
Шум нарастал, заполнил весь двор. Жизнь возобновилась. Жак глубоко вдохнул воздух; кровь снова начала свершать свой круговорот в его теле. И вдруг опять перед его мысленным взором возникла западня, ловушка, и он подумал: «Я попался». Другие мысли обступили его. Он вновь пережил всё то, что произошло за несколько мгновений на устном экзамене по греческому языку, и тот миг, когда он допустил ошибку; снова он увидел зелёное сукно на столе и профессорский палец, впившийся в том «Choephores»[30]{43}, затверделый, выпуклый ноготь — словно кусок, отбитый от рога.
— Кто же первый?
Он и не слушал, чью фамилию произнёс Батенкур. «Первым был бы я, если б понял слова „пристанище“, „святилище“… „Стражи домашнего святилища“…» И много-много раз с ожесточением старался он восстановить последовательность своих рассуждений, которые и привели его к непростительно нелепой ошибке.
— Да ну же, доктор! Сделайте довольное лицо! — воскликнул Даниэль, похлопывая по плечу Антуана, который наконец улыбнулся.
Радость у Антуана почти всегда была какой-то скованной, потому что напускная важность не позволяла ему восторженно выказывать свои чувства. Даниэль же, напротив, всегда радовался от всей души. И сейчас с каким-то, пожалуй, чувственным удовольствием разглядывал он лица друзей, соседей и в особенности женщин — матерей и сестёр, явившихся сюда; нежность их без стеснения проявлялась в каждом слове, в каждом жесте.
{43}
Стр. 247.