Антуан взглянул на часы и спросил Жака:
— Ну как, у тебя ещё есть тут дела?
Жак вздрогнул.
— Дела? Никаких, — ответил он с расстроенным лицом. Он только сейчас заметил, что нечаянно, — конечно, это случилось, когда вывесили список, — разбередил волдырь на губе, который вот уже целую неделю обезображивал его.
— Тогда давай улетучимся, — предложил Антуан. — До обеда мне ещё надо навестить больного.
Не успели они выйти из ворот, как встретили Фаври, который спешил сюда узнать новости. Он торжествовал:
— А что я вам говорил! Недаром мне передали, что французское сочинение написано замечательно.
Фаври закончил Эколь Нормаль{44} год тому назад и, чтобы увильнуть от работы в провинции, добился места в лицее Людовика Святого, где он временно замещал преподавателя; днём, в свободные часы, он давал частные уроки, что позволяло ему вкушать радости ночного Парижа. Он терпеть не мог преподавательскую деятельность, мечтал о журналистике и втайне о политической карьере.
Жак вспомнил, что Фаври довольно близко знаком с экзаменатором по греческому языку; и снова перед его умственным взором всплыли зелёное сукно и профессорский палец, он почувствовал, что краснеет от стыда. Он ещё как-то не осознавал, что принят, и испытывал не чувство облегчения, а одно лишь ощущение усталости, которое вдруг исчезало когда на него находили приступы неистового раздражения при воспоминании о нелепой ошибке и о волдыре.
Даниэль и Батенкур с весёлым смехом подхватили его под руки и, словно пританцовывая, поволокли в сторону Пантеона. Антуан и Фаври шли за ними.
— В половине седьмого звонит будильник, он поставлен на блюдце, а блюдце на стакан, — громко рассказывал Фаври, самодовольно посмеиваясь. — Я бранюсь, приоткрываю один глаз, зажигаю свет. Затем я перевожу стрелку на семь часов и засыпаю снова. А этот взрывной снаряд держу на груди. Скоро весь дом, весь квартал начинает так сотрясаться, что земля дрожит. Я прихожу в ярость, но держусь стойко. Даю себе поблажку — полежать ещё пять минут, ещё десять, ещё пятнадцать, а когда набегает лишних две минуты, решаю долежать до двадцати минут, пусть уж будет круглая цифра. Наконец вылезаю из постели. Всё у меня с вечера наготове — разложено на трёх стульях, как амуниция у пожарного. В двадцать восемь минут восьмого я уже на улице. Разумеется, я ещё никогда не успевал помыться, позавтракать. За четыре минуты надо добраться до метро. Взлетаю на кафедру, когда бьёт восемь, и долбёжка начинается. Сами видите, до которого часу всё это тянется. А ещё нужно пополоскаться в тазу, переодеться, пообедать, встретиться с приятелями. Когда же мне работать?
Антуан слушал рассеянно и глазами искал такси.
— Жак, ты пообедаешь со мной? — спросил он.
— Жак пообедает с нами, — заявил Даниэль.
— Нет, нет, — крикнул Жак, — сегодня я обедаю с Антуаном. — И с досадой подумал: «Да когда же они от меня отвяжутся! Прежде всего мне надо смазать йодом волдырь».
— Давайте пообедаем вместе! — предложил Фаври.
— Где?
— Да где угодно. Хотя бы у Пакмель.
Жак стал отнекиваться:
— Нет. Сегодня не надо. Я устал.
— Ты нам портишь настроение, — негромко сказал Даниэль, подхватывая Жака под руку. — Доктор, встретимся у Пакмель.
Антуан остановил такси. Он обернулся и, чуть поколебавшись, спросил:
— А что такое Пакмель?
— Да совсем не то, что вы думаете, — на всякий случай сказал Фаври с уверенным видом.
Антуан вопросительно посмотрел на Даниэля. И тот ответил:
— Что такое Пакмель? Объяснить нелегко. Не правда ли, дружище Бат? Ничего общего с заурядными ночными кабаками. Почти что семейный пансион. Ну да, пожалуй, бар, но только от пяти до восьми. В восемь чужаки расходятся и остаются одни завсегдатаи; столы сдвигают, накрываются большущей скатертью, и все чинно усаживаются обедать во главе с мамашей Пакмель. Недурной оркестр. Хорошенькие девушки. Что вам ещё нужно? Значит, решено? Встречаемся у Пакмель?
Антуан редко выходил из дому по вечерам: днём он бывал очень занят, и поэтому вечером приходилось готовиться к конкурсу больничных врачей. Но в этот день гематология была ему совсем не по вкусу; завтра воскресенье, всю работу — на понедельник. Время от времени он проводил субботние вечера, подчиняясь велениям плоти. Заведение Пакмель ввело его в искушение. Хорошенькие девушки…
— Ну, раз вы настаиваете, — сказал он самым непринуждённым тоном. — А где же это находится?
— На улице Монсиньи. Ждём вас до половины девятого.
{44}
Стр. 248.